Петр Семёнович смотрел на него с новым, заинтересованным выражением. Идея явно пришлась ему по душе. Это было в русле генеральной линии, но с полезным, практическим уклоном.
— Дельная мысль, Борисов. Очень дельная. Готовь предложения в письменном виде. Доложу в партком.
Это была маленькая, но важная победа. Иван не просто выполнял поручение, он начинал формировать повестку. Использовать партийную риторику для продвижения реальных медицинских знаний — вот его новая тактика.
Вечером того же дня он шел с Катей по набережной Фонтанки. Белые ночи уже шли на убыль, и в сумерках город приобретал особое, таинственное очарование. Они не держались за руки, но шли близко, плечом к плечу, и их молчаливая близость была красноречивее любых слов.
— Мама хочет тебя видеть, — тихо сказала Катя, глядя на темную воду.
— Я… я не знаю, что сказать твоей матери, — честно признался Иван. — Я не из «бывших». Я не из их круга.
— Ты — из круга тех, кому я доверяю, — так же просто ответила она. — Для нее это важнее.
И вот он оказался в их коммунальной квартире на Петроградской стороне. Дверь открыла высокая, стройная женщина с усталым, но удивительно красивым лицом, в котором без труда угадывались черты Кати. Марья Петровна. Бывшая пианистка, жена «врага народа», чудом избежавшая ареста и выживающая теперь на мелкие переводы и уроки музыки.
Квартира была наполнена призраками прошлого. Старый, видавший виды рояль «Беккер» в углу. Книжные шкафы, где томики Пушкина и Толстого соседствовали с аккуратно подшитыми полными собраниями сочинений Ленина и Маркса. Чувствовалась осторожность, тщательная цензура былой роскоши.
Марья Петровна встретила его с холодной, отстраненной вежливостью. Чай налила в тонкие фарфоровые чашки, дореволюционные, с золотой каемочкой. Разговор сначала вертелся вокруг общих тем: институт, погода, впечатления от телевизора.
Но постепенно лед начал таять. Иван, чувствуя нервное напряжение Кати, старался быть максимально искренним. Он не лез в карман за громкими фразами, но когда речь зашла о медицине, его глаза сами загорелись. Он рассказывал не о своих прорывных открытиях, а о простых вещах: о том, как важно наладить быт в больнице, как чистота может спасти жизнь, как нужно слушать не только профессоров, но и санитарок, которые день и ночь проводят с больными.
Марья Петровна слушала его внимательно, и постепенно ее настороженность сменилась задумчивым интересом.
— Вы не похожи на других, Лев Борисович, — сказала она наконец, ставя свою чашку на блюдце. — Вы говорите… как практик. Как человек, который видит корень проблемы, а не ее идеологическое отражение. В наше время это редкое качество.
— Я просто стараюсь делать то, что могу, Марья Петровна, — ответил Иван. — Чтобы то, что случилось с отцом Кати… — он запнулся, видя, как дрогнуло лицо женщины, — чтобы такие ошибки не повторялись. Чтобы прогресс был не на бумаге, а в реальных палатах.
Он не стал развивать тему, но сказанного было достаточно. Марья Петровна кивнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду. Она увидела в нем не угрозу для дочери, а возможную защиту. Человека из системы, но с человеческим лицом.
Когда он уходил, Катя вышла проводить его на лестничную клетку. В темноте парадной она взяла его за руку.
— Спасибо, — прошептала она. — Она тебя приняла.
Потом она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Это был не страстный поцелуй, а скорее печать доверия, молчаливая клятва. В нем была нежность, но также и общая тревога, общее понимание хрупкости их мира.
Иван возвращался в общежитие с странным чувством. Он чувствовал, как обрастает корнями. У него есть семья — пусть и чужая, но принявшая его. Есть товарищи. Есть дело. Есть девушка. Он все больше и больше становился Львом Борисовым. И это его не пугало. Это давало ему силу.
Он смотрел на темные воды Невы, на огни стройки на другом берегу, и думал о телевизоре, о своем новом поручении, о разговоре с матерью Кати. Он начинал видеть систему не как монстра, а как сложный механизм, в котором есть свои рычаги и кнопки. И он потихоньку учился их находить.
Но он не знал, что в это самое время в кабинете на Литейном проспекте одно из дел с фамилией «Борисов Л. Б.» уже лежало на столе у человека по фамилии Морозов. И скоро ему предстоит узнать, какую цену приходится платить за то, чтобы система обратила на тебя свое внимание.
Эйфория от возвращения, телевизора и удачного визита к Кате длилась ровно три дня. На четвертый день, ближе к вечеру, к Ивану в общежитие подошел взволнованный Леша.