— Магия? Нет, — тихо прошептал он себе. — Слишком ненаучно. Квантовая физика? Случайная аномалия? Или… или действительно кто-то свыше дал мне шанс?
Он вспомнил свою прошлую жизнь — бессмысленную, серую, потраченную впустую. Он был хорошим врачом, но никогда — великим. Он мог бы спасать жизни, но спасал лишь от насморка и гипертонии. А здесь… Здесь его знания были равноценны магии. Он мог стать тем, кем мечтал — не просто хирургом, а революционером. Творцом. Спасителем.
Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Один неверный шаг — и ОГПУ, лагерь, расстрел. Он должен был играть по правилам, оставаться в тени. Но как оставаться в тени, когда видишь, как всех вокруг лечат кровопусканиями и ртутными мазями?
— Ладно, Горьков, — сказал он сам себе, вставая. — Раз уж тебе выпал этот билет… Играем. Только осторожно. Очень осторожно.
Аудитория ЛМИ была огромным амфитеатром с рядами деревянных, испещренных поколениями студентов парт. Воздух, как и везде, был насыщен запахом табака, пыли и карболки. Студенты, человек пятьдесят, сидели в своих скромных одеждах, доставая перья и чернильницы. Лев занял место рядом с Лешей, который что-то быстро шептал, повторяя материал.
Вошла лектор — пожилая, строгая женщина в темном платье, с пучком седых волос. Профессор Мария Игнатьевна Орлова, как прошептал Леша, светило фармакологии, автор одного из учебников.
Лекция началась с обзора сердечных гликозидов. Профессор Орлова четко, почти сухо излагала материал о наперстянке.
— Таким образом, — говорила она, — при острой сердечной недостаточности мы применяем настойку наперстянки, начиная с дозы в 40–50 капель…
Лев слушал, и у него холодело внутри. Дозировки, которые она называла, были лошадиными. Предельно допустимые, на грани токсического эффекта. Он знал, что терапевтическое окно у дигоксина (активного компонента наперстянки) крайне узкое, и такие дозы гарантированно приведут к аритмии и смерти.
— Профессор, — не удержался он, поднимая руку.
В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглянулись. Прерывать лекцию Орловой было равносильно самоубийству.
Профессор нахмурилась, посмотрев на него поверх очков. — Борисов, кажется? У вас есть вопрос?
— Вопрос и уточнение, — сказал Лев, вставая. Его голос дрожал лишь немного. — Вы называете дозу в 50 капель. Но ведь индивидуальная чувствительность к гликозидам наперстянки крайне вариабельна. Уже при дозе в 30 капель мы можем наблюдать брадикардию, тошноту, рвоту. А при 50 — высок риск развития желудочковой тахикардии и фибрилляции. Не считаете ли вы, что начинать следует с меньших, титруемых доз, постоянно контролируя пульс?
Тишина в аудитории стала гробовой. Леша с ужасом смотрел на него. Профессор Орлова медленно сняла очки.
— Товарищ Борисов, — произнесла она ледяным тоном. — Вы изволили прочесть какой-то новый, неизвестный мне труд? Или, может, провели собственные клинические исследования?
— Нет, профессор, — ответил Лев, чувствуя, как потеют ладони. — Это… логическое заключение на основе фармакодинамики. Препарат кумулируется в организме. Его выведение медленное. Следовательно, подход должен быть более осторожным.
— «Логическое заключение», — с насмешкой повторила она. — Вы слышите, коллеги? Студент первого курса делает «логические заключения», опровергающие классические труды и многолетнюю клиническую практику! Может, вы еще и механизм действия объясните с точки зрения вашей «логики»? Как вы полагаете, как именно действует наперстянка?
Лев глубоко вздохнул. Он перешел Рубикон. — Я полагаю, что сердечные гликозиды inhibit the sodium-potassium ATPase pump in the cardiomyocytes, leading to an increase in intracellular sodium, which then… — он запнулся, осознав, что говорит на английском и использует термины, которые еще не были изобретены. — То есть… они усиливают работу сердечной мышцы, блокируя определенные клеточные насосы, что ведет к накоплению кальция внутри клеток. Но именно из-за этого механизма и возникает токсичность — переизбыток кальция нарушает электрическую стабильность сердца.
Он стоял, краснея под пристальными взглядами. Кто-то сзади фыркнул. Профессор Орлова смотрела на него так, будто он был пришельцем с другой планеты. Ее лицо выражало не просто гнев, а полное недоумение.