Он учился говорить на языке системы. Фразы «мною было установлено» заменялись на «в результате проведенной работы коллективом было выявлено». «Мой метод» трансформировался в «предлагаемую усовершенствованную методику». Он научился вставлять в текст обязательные цитаты и ссылаться на «указания партии о повышении качества медицинского обслуживания».
Это была странная, изматывающая работа. Он чувствовал себя не ученым, а переписчиком, который переводит гениальную поэму на язык канцелярских отписок. Но он понимал — это необходимая цена. Цена за то, чтобы его знания перестали быть опасной ересью и стали официальной, одобренной свыше практикой.
Как-то раз во время одной из таких рабочих сессий в лабораторию зашел Петр Семёнович. Он молча постоял, наблюдая, как они работают, и кивнул с одобрением.
— Правильное дело делаете, товарищи. Вижу, что осознали ответственность. Работа в рамках системы — единственно верный путь для советского ученого.
Когда он ушел, Миша хмыкнул:
— Осознали ответственность… А то мы тут от нечего делать корпим.
— Тихо, Миша, — остановила его Катя. — Это наша броня. И наш пропуск.
Иван молча соглашался с ней. Эта бюрократическая броня защищала их теперь от доносов Орловой, от придирок завхозов, от подозрительных взглядов. Они больше не были группой заговорщиков. Они были «Рабочей группой по внедрению передовых методов антисептики при Наркомздраве». И эта вывеска значила в этой реальности очень много.
Наконец, отчет был готов, проверен, перепроверен и сдан. Еще неделю ушло на согласования, визы и резолюции. И вот, в конце августа, Иван снова получил вызов в Наркомздрав.
На этот раз он входил в кабинет Морозова с другим чувством. Не как обвиняемый, а как сотрудник, отчитавшийся о проделанной работе. В кабинете ничего не изменилось. Тот же стол, те же папки, тот же невозмутимый Морозов.
— Садитесь, Борисов, — сказал он, и на этот раз в его голосе, возможно, прозвучали самые слабые отголоски чего-то, похожего на одобрение. — Ваш отчет утвержден. Методические рекомендации будут разосланы в городские больницы.
Он открыл ящик стола, достал оттуда лист плотной бумаги с гербом СССР и водяными знаками и протянул его через стол Ивану.
— Это ваше. Храните.
Иван взял лист. Вверху крупными буквами было напечатано: «АВТОРСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО». Ниже — номер, дата, и текст: «Выдано Борисову Льву Борисовичу в том, что на его имя зарегистрирован предложенный им 'Способ антисептической обработки хирургического инструментария и рук медперсонала».
Он смотрел на эту бумагу, и у него перехватило дыхание. Это был не просто документ. Это был пропуск. Пропуск в мир легальной науки, в систему, в будущее. Это был щит, прикрывавший его от прошлых грехов и открывавший дорогу к новым, уже санкционированным свершениям. Первый настоящий, осязаемый результат его миссии в этом времени.
— Спасибо, товарищ Морозов, — голос Ивана был тихим, но твердым.
— Не благодарите, — Морозов снова уткнулся в бумаги. — Работайте. О новых результатах — строго по инстанции. Свободны.
Иван вышел из кабинета, крепко сжимая в руке заветный лист. Он спустился по мраморной лестнице, вышел на Литейный проспект и остановился, глядя на спешащих людей, на трамваи, на серое небо Ленинграда.
Он не пошел сразу в институт. Ему нужно было побыть одному. Он дошел до Невы и остановился на набережной, опершись о гранитный парапет.
В руке он по-прежнему сжимал авторское свидетельство. Бумага казалась обжигающе горячей.
«Ну вот, Иван Горьков, — обратился он к самому себе. — Ты добился своего. Ты больше не подпольщик. Ты — официальное лицо. Автор метода. Член системы».
Он развернул лист и снова посмотрел на него. Да, это была победа. Но какая-то двойственная. Он получил власть, но вместе с ней и ошейник. Теперь за каждым его шагом будут следить еще пристальнее. Теперь любая ошибка, любое слишком смелое высказывание будут рассматриваться не как проступок студента, а как предательство доверия системы.
Он смотрел на широкую, могуче текущую Неву, на стройные шпили и купола, на силуэты строек на другом берегу. Этот город был ему уже не чужим. Он стал его крепостью, его полем битвы и его домом.
«Я сделал только первый шаг, — думал он. — Самый легкий. Теперь начинается самое сложное. Работа внутри машины. Нужно быть осторожным, как змея, и упорным, как бурильный молоток. Нужно учиться, расти, накапливать влияние. Ради того, чтобы к 41-му году у меня был не подвал с плесенью, а цех по производству антибиотиков. Ради того, чтобы спасти если не весь город, то хотя бы часть его».