Виновного нашли быстро. Им оказался техник водонасосной станции, некогда исключенный из партии за иные взгляды. На допросе он сознался, что хотел «посрамить тиранов, устроив голод и мор». Мышьяк он украл со склада химического производства. Дело было оформлено быстро и четко. Вредитель получил высшую меру.
Через неделю, когда основной хаос остался позади, Ивана вызвали в Городской комитет партии. В том же кабинете, где когда-то Морозов «брал его на карандаш», теперь сидел другой человек — представитель горкома. Рядом с ним — невозмутимый Морозов и, к удивлению Ивана, профессор Жданов.
— Товарищ Борисов, — начал представитель горкома, — партия и правительство высоко оценивают ваш вклад в ликвидацию последствий вредительской диверсии на Выборгской стороне. Ваши решительные действия, грамотная организация медицинской помощи и личная самоотверженность позволили спасти жизни десятков советских трудящихся.
Он вручил Ивану грамоту. Бумага с гербом казалась невесомой после той тяжести, которую он держал на своих плечах.
— Наркомздрав также удовлетворен вашей работой, — сухим тоном добавил Морозов. — Методы, предложенные вашей группой, доказали свою эффективность в условиях реального кризиса.
Жданов же, дождавшись, когда официальные лица выскажутся, подошел к Ивану.
— Лев Борисович, — сказал он так, чтобы слышали все, — то, что я увидел — не просто грамотность. Это талант организатора и клинициста. В моей научной группе по изучению лимфатической системы не хватает именно такого человека. С практическим, острым умом. Я официально предлагаю вам место в нашей лаборатории. Совмещать с учебой, разумеется.
Иван стоял, сжимая в руке грамоту, и смотрел на них: на партийного функционера, на бюрократа от медицины и на ученого-новатора. Система. Разная, многоликая. Она только что признала его. Не как студента, не как рационализатора, а как специалиста, от которого может зависеть спасение жизней в масштабе целого города.
— Благодарю за доверие, Дмитрий Аркадьевич. Я согласен.
Выйдя из здания горкома, он снова оказался на холодном январском ветру. Но теперь этот ветер казался ему другим. Не враждебным, а очищающим. Он не пошел сразу домой. Он дошел до Невы и смотрел на темную, покрытую снегом полынью, зияющую среди льда.
«Ну вот, Иван, — думал он. — Тебя признали. Ты прошел испытание огнем эпидемии и водой отравленного водопровода. Теперь ты внутри. По-настоящему внутри».
Он вспомнил лица спасенных. Вспомнил двадцать семь погибших. Вспомнил холодный ужас в глазах Кати и лихорадочный блеск в глазах Миши. Вспомнил суровое, но одобрительное молчание отца, когда он рассказал ему о случившемся.
Он больше не был винтиком. Он стал инструментом. Острым, точным, нужным. И он знал, что эту остроту он направит туда, куда нужно. К грядущей войне. К будущим эпидемиям. К спасению, которое было теперь не мечтой, а конкретной, тяжелой, ежедневной работой.
Развернувшись, он твердым шагом пошел по заснеженной набережной. Впереди была работа. Его работа.
Глава 14
Сталь
Февраль 1933 года вломился в Ленинград колючей метелью и ледяным ветром, выстукивавшим по стеклам их новой, официальной лаборатории при кафедре Жданова замысловатый мотив — то ли похоронный марш, то ли победную поступь. Лев Борисов, стоя у окна и наблюдая, как снег заметает трамвайные пути, чувствовал, что в его собственной жизни наступила аналогичная пора — суровая, но ясная. Пора стратегических наступлений.
Лаборатория экспериментальной морфологии была, по меркам 1933 года, царством научной мысли. Но для Ивана Горькова, заглядывавшего в будущее, это был музей восковых фигур. Мощные, но неуклюжие микроскопы «Цейсс», от которых уставали глаза; бесконечные ряды стеклянных банок с заспиртованными препаратами; запах формалина, въедавшийся в одежду и, казалось, в саму душу. Иван привык к цифровым томографам и ПЦР-анализам, а здесь царила ручная работа, гениальная и медлительная, как труд средневекового алхимика.
Жданов, в застиранном халате, с горящими энтузиазмом глазами, был душой этого царства. Он водил Ивана между столами, показывая гистологические срезы, схемы лимфатических сплетений кишечника, зарисовки клапанов вен.
— Смотри, Борисов, — говорил он, тыча длинной указкой в сложный чертеж, — мы видим дренаж, видим коллатерали. Но картина неполная! Как будто пазл, в котором не хватает ключевых фрагментов. Я чувствую, что отток от внутренних органов, от тех же почек, устроен сложнее. Но доказать… доказать не могу.