— Борисов, — наконец сказала она, и ее голос был тихим и опасным. — Ваша «эрудиция» поражает. И ваша наглость — тоже. В моей аудитории не место дилетантским фантазиям, даже подкрепленным… столь экзотической терминологией. После лекции зайдите ко мне в кабинет. Садитесь.
Лев сел, чувствуя, как горят его уши. Леша смотрел на него с восхищением и ужасом.
— Ты спятил, Лёв! Ее же после этого к ОГПУ сдать могут за вредительство!
Лев не ответил. Он смотрел на доску, где были мелом выведены формулы, и понимал — его знания здесь были опаснее любого оружия. И ценнее.
Вечером того же дня Лев поехал домой, в квартиру родителей. Она находилась в «кировском» доме для партработников на Петроградской стороне — относительно благоустроенном, с высокими потолками, но все равно аскетичном. Прихожая, кабинет отца, гостиная с книжными шкафами, и его комната.
Мать, Анна, встретила его у порога. — Лёва, как ты? Голова не болит? Садись, я как раз ужин готовлю.
Он сел на кухне, наблюдая, как она ловко управляется у примуса. Запах тушеной капусты и картошки наполнял комнату. Он молчал, обдумывая события дня.
— Мама, — начал он осторожно, когда они сели за стол. — У нас сегодня была лекция по фармакологии. Про наперстянку.
— Да? — Анна подняла на него глаза. — Сложный материал. Токсичный препарат.
— Именно. Профессор Орлова давала дозировки… которые мне показались завышенными. — Он решил не говорить о скандале.
Анна вздохнула, отложив ложку.
— Мария Игнатьевна — классик. Она придерживается старых, проверенных школ. Риск есть, но и эффективность доказана.
— А если риск — смерть пациента? — тихо спросил Лев. — Отказ почек, остановка сердца… Мы называем это побочным действием, но по сути — это яд, который мы не умеем дозировать.
Анна смотрела на него с растущим интересом.
— Ты говоришь очень… уверенно для первокурсника.
Лев понял, что зашел слишком далеко, но остановиться не мог. Ему нужно было выговориться. Ему нужен был совет от коллеги, пусть и из другого времени.
— Я просто думаю… — он выбрал слова. — Мы лечим симптомы. Даем наперстянку, когда сердце слабое. Но мы не боремся с причиной. С той же инфекцией, которая могла привести к миокардиту. К примеру, при сепсисе…
— Сепсис — это смерть, Лёва, — грустно сказала Анна. — Мы можем бороться с очагом, если он локализован. Но когда инфекция в крови… Это конец.
— А почему? — настаивал он, чувствуя, как в нем просыпается лектор. — Почему это конец? Потому что у нас нет оружия против микробов в крови? Но ведь есть же иммунная система! Задача врача — не дать пациенту умереть от токсикоза, поддержать его органы, пока его собственный организм борется! Мы же не боремся! Мы сдаемся!
Он встал, начав ходить по кухне.
— Смотри, мама. Инфекция. Температура. Падение давления. Что мы делаем? Стимулируем сердце опасными дозами дигиталиса. А почему давление падает? Потому что происходит перераспределение кровотока, нарушение проницаемости капилляров, выброс цитокинов… — он снова поймал себя на слишком современных терминах. — Потому что организм сам себя травит, пытаясь бороться! Надо не сердце подстегивать, а бороться с интоксикацией! Вливать жидкости, поддерживать объем циркулирующей крови, искать и санировать очаг инфекции!
Анна сидела, опершись подбородком на руку, и смотрела на него с абсолютно новым, острым, аналитическим взглядом. Взглядом врача, услышавшего гениальную гипотезу.
— «Вливать жидкости»? — переспросила она медленно. — Ты имеешь в виду солевые растворы? Внутривенно?
— Да! — воскликнул Лев. — Чтобы предотвратить шок! Чтобы почки работали и выводили токсины! Чтобы кровь не сгущалась! Это же логично!
— Логично, — тихо согласилась она. — Странно, что до этого никто не додумался. Или додумался, но не смог доказать. — Она помолчала. — Лёва… откуда у тебя эти мысли? Такое ощущение, что ты… не первый курс, а проработал в реанимации лет десять.
Лев замер. Он подошел к окну, глядя на темнеющие улицы Ленинграда.
— Я не знаю, мама. После того удара… в голове как будто что-то прояснилось. Как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.
Он обернулся к ней.
— Ты же не считаешь меня сумасшедшим?
Анна встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.
— Нет. Я считаю тебя… необыкновенным. И немного пугающим. Будь осторожен, сынок. Такие идеи… они могут и спасти, и погубить. Мир не всегда готов к гениям.
В ее глазах он видел не только материнскую любовь, но и профессиональное уважение. И что-то еще… Тревогу. Она, как врач, поняла масштаб его мыслей. И как мать — поняла исходящую от них опасность.