Лев кивнул.
— Я постараюсь.
Он смотрел в ночное окно, где в отражении видел свое новое молодое лицо. Путь был выбран. Обратной дороги не было. Он был врачом из будущего. И он собирался изменить историю медицины.
В этот момент скрипнула дверь кабинета, и в кухню вышел Борис Борисов. Он был без гимнастерки, в простой домашней рубахе, подтянутой под ремень, но от этого не казался менее строгим. В руках он держал папку с бумагами, а на лице застыло выражение легкой досады.
— Опять за медицинские диспуты взялись? — произнес он, бросая взгляд на жену и сына. — Слышал, голоса повышаются. У нас в учреждении, кстати, за споры с начальством тоже не жалуют. По голове не гладят.
— Это не спор, Борис, — мягко парировала Анна. — Лёва просто делится интересными мыслями.
— Мыслями? — Отец подошел к столу, взял со стола яблоко из вазы и внимательно осмотрел его. — Мысли — это хорошо. Но они должны быть в нужном месте и в нужное время. — Он откусил кусок, прожевал и посмотрел прямо на Льва. — Мне сегодня звонила Мария Игнатьевна Орлова. Рассказала о твоем… блестящем выступлении.
В кухне повисла напряженная тишина. Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Она сказала, — продолжил Борис, откладывая яблоко, — что ты ведешь себя как вредитель. Подрываешь устои. Сеешь сомнения в умы студентов. Это правда?
— Борис! — воскликнула Анна, но отец поднял руку, требуя молчания.
— Я просто высказал профессиональное мнение, — тихо, но твердо сказал Лев. — Дозировки, которые она дает, убьют пациента с большей вероятностью, чем спасут.
— Твое профессиональное мнение? — Борис усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Ты пол года как на первом курсе, сынок. А она — профессор с тридцатилетним стажем. Кому, по-твоему, должны верить? Тебе или ей?
Лев молчал, сжав кулаки под столом. Он не мог объяснить отцу, что её тридцатилетний стаж меркнет перед знаниями, опережающими время на столетие.
— Она не подала на тебя официальный доклад, — разрядил обстановку Борис, видя его напряжение. — Пока. Сказала, что ты, видимо, получил сотрясение и не в себе. Так что твоя голова, Лёва, тебя пока что спасла. Но игра в гения закончилась. Понял? Учись, слушай старших и не высовывайся. В наше время быть умнее других — опасная роскошь.
Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — И да… Анна, уже поздно. Общежитие в одиннадцать закрывают. Пусть переночует здесь. А то еще по пути куда-нибудь ввяжется, доказывая свою правоту дворникам.
Дверь в кабинет закрылась. Лев выдохнул. Мать потянулась и погладила его по руке.
— Он прав, Лёва. Останься. На диване в гостиной постелю. И… он прав насчет остального. Будь осторожен.
Пока мать хлопотала с постелью, Лев остался сидеть за столом, глядя на свою кружку с недопитым чаем. Тактика. Ему нужна была тактика. Отец, по сути, озвучил ту же мысль, что крутилась у него в голове: «Не высовывайся». Но как не высовываться, когда вокруг — средневековая медицина? Когда каждый день люди умирают от того, что можно было бы предотвратить парой граммов сульфаниламидов или грамотной инфузионной терапией?
Он мысленно представил себе шахматную доску. Он — пешка, которую только что предупредили, что она ведет себя как ферзь. Профессор Орлова, система образования, а где-то на заднем плане — тени из ОГПУ… это были фигуры противника. Его союзники? Мать. Возможно, еще не найденные единомышленники среди студентов. Его ресурсы — знания. Но эти знания нужно было обернуть в приемлемую для эпохи обертку.
«Рационализаторство», — мелькнула у него мысль. Да, в СССР это поощрялось. Но его «рационализации» должны выглядеть как логическое развитие существующих методов, а не как революция. Нужно начинать с малого. Не с антибиотиков, а с улучшения антисептики. Не с переливания крови, а с усовершенствования ее забора и хранения. Нужно находить союзников среди практикующих врачей, тех, кто видит проблемы изнутри и готов к изменениям. И главное — учиться. Действительно учиться. Потому что, даже зная больше всех, он должен был играть по правилам этого мира, чтобы получить диплом и легитимность.
Он поднялся и пошел в гостиную. Комната была просторной, но аскетичной. Книжные шкафы с классикой и партийной литературой, строгий диван, на котором мать уже раскладывала одеяло, тяжелый письменный стол отца с телефонным аппаратом и стопкой газет «Правда». На стене — портрет Ленина и карта индустриализации СССР. Ничего лишнего. Никаких безделушек. Это был быт партийной номенклатуры среднего звена — не роскошный, но гарантирующий крышу над головой и еду на столе. Та самая «золотая клетка», которая одновременно и защищала, и ограничивала.