Иван сделал глубокий вдох. Он не мог раскрыть правду, но он мог открыть часть себя.
— Зинаида Виссарионовна, я… провожу свои, частные исследования. Читаю зарубежную литературу, иногда попадаются старые, забытые работы. И я абсолютно уверен, что будущее — за антибиотиками. За веществами, которые будут производить микроскопические грибы и бактерии для борьбы друг с другом.
Он начал осторожно, как сапер, выкладывать свои знания, маскируя их под гипотезы и «логические умозаключения».
— Флеминг открыл пенициллин, но не смог его выделить в чистом виде. Его работа зашла в тупик. А что, если пойти другим путем? Не ждать у моря погоды, а целенаправленно искать более активные штаммы плесени? Не тот Penicillium notatum, что нашел он, а скажем… Penicillium chrysogenum? Он, по некоторым данным, может производить в десятки раз больше антибактериального вещества.
Ермольева замерла, не отрывая от него взгляда.
— Chrysogenum? — переспросила она. — Откуда вам известно это название?
— В старой немецкой работе попалось, — отмахнулся Иван. — Но дело не в названии. Дело в подходе. Нужно искать его везде — в почве, на испорченных фруктах, особенно на дынях… И потом — культивирование. Поверхностный метод, который используют все — это каменный век. Нужно глубинное культивирование. И среда… обычные бульоны слабы. А что, если использовать кукурузный экстракт? В нем есть всё для бурного роста.
Он говорил, а Ермольева слушала его, не проронив ни слова. Её лицо было непроницаемо, но в глазах бушевала интеллектуальная буря. Он только что, в течение пяти минут, наметил ей путь, на который в реальной истории ушли годы.
— Вы… — наконец выдохнула она. — Вы либо гений, либо… — она не договорила, но Иван понял. «Либо сумасшедший». — Эти идеи… они стройны. Очень стройны. И они пахнут истиной.
Она резко встала и начала ходить по кабинету.
— Я не могу продолжать работу в Ростове в отрыве от таких мыслей. Мне нужен доступ к вашим… исследованиям. Пусть даже теоретическим. — Она остановилась перед ним. — Я буду добиваться перевода части своей работы в Ленинград. В этот институт. Мы должны работать вместе, Лев Борисович. Вы даете компас, и мы будем пробиваться через джунгли экспериментов. Вместе.
Иван почувствовал, как с его плеч свалилась гора. Он только что приобрел самого мощного союзника в своей миссии по изменению медицинской истории.
— Я только за, Зинаида Виссарионовна, — искренне сказал он.
Вечер в общежитии был шумным и душным. Ребята собрались в комнате у Сашки, где было просторнее. Сашка, красный от возбуждения, зачитывал вслух свежий номер «Правды»:
— «…и досрочно, на два года раньше срока, введен в эксплуатацию Днепровский гидроузел имени В. И. Ленина! Мощность — 560 тысяч киловатт! Это величайшая победа социалистической индустрии!»
— Слышал, там бетона ушло больше, чем на все пирамиды Египта, — с важным видом заметил Леша, задумчиво жуя кусок черного хлеба.
— Энергия! — восторженно сказал Сашка. — Теперь заводы будут работать без перебоев!
Иван сидел у окна, слушая их и наблюдая, как в сумерках зажигаются огни на противоположной стороне улицы. Он радовался за страну, но его радость была горьковатой. Эти гигантские стройки, эта индустриализация… она была необходима. Он-то знал, для какой чудовищной мясорубки всё это готовится.
Леша, отложив хлеб, понизил голос:
— А у нас на заводе, между прочим, опять чистка. Говорят, в конструкторском бюро взяли двух инженеров. Сидят, якобы чертежи новые вредительские подписывали — такую погрешность в размеры заложили, что партия станков бракованной вышла. Говорят, «мины замедленного действия» закладывали.
В комнате на секунду стало тихо. Слово «вредитель» висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.
Иван смотрел в окно и думал о следователе Громове. О его холодных глазах-буравчиках. Да, это было страшно. Унизительно — чувствовать себя мухой под стеклом. Но в его сознании, сознании человека из 2018 года, вдруг возникла трезвая, циничная мысль. А как бы отреагировали в его время на человека, который в одиночку пытается получить доступ к стратегическим производствам, создает непонятные химические составы, контактирует с учеными, работающими над биологическим оружием? Объявили бы террористом. Посадили бы в тюрьму навсегда без права переписки. И были бы по-своему правы.
«А что, собственно, я хотел? — с горькой усмешкой подумал он. — Чтоб меня с цветами встречали? Человек из ниоткуда, лезущий в стратегические отрасли… В моем времени меня бы уже объявили биотеррористом и посадили в клетку на века. Громов со своими методами — лишь дитя своего времени. Логичный ответ системы на аномалию. На меня».