Иван, вспомнив навыки карикатуриста, которые он когда-то подцепил в институте, принялся рисовать. Он изобразил забавного, но доброго вида микроба, который бежит прочь от гигантского шприца, и бородатого профессора-консерватора (очень абстрактного, без портретного сходства с Орловой), который пытается измерить циркулем крылья бабочки-новаторши. Юмор был выверенным, как доза лекарства, — безвредным для цензуры, но узнаваемым для своих.
Леша же отвечал за общую композицию. Он выводил каллиграфическим почерком лозунги: «Даешь пятилетку в четыре года!» и «Комсомол — смена достойная!». Его стиль был прямолинейно-патриотичным: много красного цвета, звезд и серпов с молотами. Со вкусом было туго, но энтузиазм компенсировал все.
Кульминацией стала церемония вывешивания газеты на специальном стенде в холле. Наклеивали всем миром. Леша держал газету, Сашка намазывал обратную сторону клейстером, а Иван и Миша должны были прижать ее к стенду. В самый ответственный момент Леша чихнул, газета съехала набок, а Сашка, пытаясь ее поправить, перемазал в клейстере всю свою гимнастерку. Получилось кривовато, с комками и пузырями, но зато — свое, родное.
На их счастье, мимо проходил Петр Семенович. Он остановился, внимательно, с каменным лицом, изучил их творение.
— Гм, — произнес он наконец. — Живо. Актуально. Молодцы, товарищи. — И, сделав пару шагов, обернулся: — Борисов, только этот ваш… летающий микроб… Не увлекайтесь. Искусство должно быть идейным.
Когда он ушел, все выдохнули. Успех. Пусть и с партийной скидкой.
Субботник в саду ЛМИ напоминал не столько добровольный труд, сколько веселую, немного суматошную ярмарку. Стоял звонкий, прохладный день. Солнце золотило последние листья на кленах и липах. Студенты, вооруженные граблями, метлами и тачками, сгруппировались по курсам.
Сашка, как заправский комиссар, сразу взял командование на себя.
— Первый курс, не зевать! Разбиваемся на звенья! Левое крыло — уборка листвы, правое — обрезка сухих сучьев, центр — укрепление коры деревьев! Вперед, за Родину, за Сталина!
Его звонкий голос резал воздух, и молодежь, посмеиваясь, но послушно, бросилась выполнять распоряжения.
Миша, разумеется, подошел к процессу с научной точки зрения. Он разработал «оптимальную схему уборки листвы», создав из тачек и досок некое подобие конвейера. Система была сложна и постоянно ломалась, вызывая дружное веселье. В итоге тачка, перегруженная листьями по его же расчетам, опрокинулась, засыпав самого изобретателя с головой.
Иван работал споро, привыкшими к физическому труду руками. Он сгребал листву, носил тяжелые ветки, наслаждаясь простой работой и свежим воздухом. В какой-то момент он поймал на себе взгляд Кати. Она улыбнулась ему из-за груды желтых кленовых листьев, и он кивнул в сторону заросшей аллеи, ведущей к старой, полуразрушенной беседке.
Через несколько минут они сидели на холодной каменной скамье, прижавшись друг к другу для тепла.
— Холодно, — сказала Катя, пряча руки в рукава пальто.
— Сейчас, — Иван снял свои рабочие перчатки и протянул ей.
Они сидели молча, слушая доносящиеся с главной поляны крики, смех и песни. Отсюда, из их укрытия, суета субботника казалась мирной и почти что идиллической.
— Жданов говорит, твои идеи по лимфатической системе… они переворачивают все с ног на голову, — тихо сказала Катя. — Он пишет статью. Ты будешь соавтором.
Иван кивнул. Его не это волновало сейчас.
— А ты чего хочешь, Кать? После института? — спросил он, глядя на золотой лист, зацепившийся за ее волосы.
Она задумалась.
— Работать. Хирургию, наверное, пока не уверена. Там результат виден сразу. Спасать людей. А ты?
«Остаться в живых. Изменить ход истории. Успеть до войны», — пронеслось в голове у Ивана.
— То же самое, — сказал он вслух. — Спасать. Как смогу.
Она посмотрела на него своими умными, все понимающими глазами и просто взяла его руку. Этого было достаточно.
Вернувшись к товарищам, они застали всеобщее чаепитие. В огромном баке кипятили воду, разливали по жестяным кружкам терпкий, горячий чай, заедая его сушками и кусками черного хлеба с сахаром. Было шумно, весело, пахло дымом и прелыми листьями. Иван с Катей присоединились к своей компании. Сашка что-то громко доказывал, размахивая кружкой, Леша мирно жевал сушку, а Миша, счищая с куртки прилипшие листья, что-то вычислял в блокноте. Иван почувствовал острое, почти физическое чувство принадлежности. Он был своим. Это был его коллектив. Его эпоха.
Повседневность состояла из мелочей, которые и складывались в картину жизни.