Поздний ноябрь. Иван стоял у окна своей лаборатории. Снаружи кружилась первая, настоящая метель. Крупные хлопья снега бились о стекло, пытаясь заглянуть внутрь этого островка тепла, знаний и надежды.
Он подводил мысленные итоги. Шприц — был на финишной прямой. К Новому году — стандарты и пробная партия. Пенициллин — работа кипела, и теперь на горизонте был союз с Геккер, что могло ускорить создание средств против самых страшных раневых инфекций. Мать — была спасена. Его авторитет в научном мире — неуклонно рос. У него были верные друзья и любимая девушка.
Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше.
Но он смотрел на календарь, висевший на стене. «Ноябрь 1933». До конца года — меньше полутора месяцев.
1934-й.
Иван знал, что несет с собой этот год. Окончательное укрепление власти Сталина. Убийство Кирова в декабре 1934-го, которое станет спусковым крючком для начала…
Время, безжалостное и неумолимое, работало против него. Каждый день, каждая неделя отсчитывали секунды до начала великой трагедии. Финская и конечно, ВОВ.
«Успеем?» — этот вопрос жег изнутри, как незаживающая язва. Вся его жизнь здесь, все эти связи, открытия, любовь — все это было хрупким мостиком, переброшенным над зияющей пропастью грядущего. И от его скорости сейчас зависело, упадет ли этот мостик в бездну вместе с ними, или выдержит.
Он сжал кулаки. Битва только начиналась.
Глава 20
Годовой рубеж
Последние дни декабря 1933 года наползали на Ленинград тяжелыми, снежными сумерками. Фонари на Невском зажигались все раньше, бросая на заснеженные мостовые тусклые желтые круги.
Воздух в коридорах Ленинградского медицинского института был густым от запаха мокрых шинелей и предпраздничного возбуждения. Студенты, торопясь на лекции, перебрасывались короткими фразами о планах на Новый год, о подарках, которые удалось достать, о надеждах на скорую сессию. Иван, пробираясь сквозь эту шумную толпу, ловил на себе взгляды — однокурсники узнавали его, кивали с уважением. «Борисов, тот самый, рационализатор». Он уже не был серой мышкой, затерявшейся в студенческой массе. Его имя обрело вес. Теперь за ним не просто следили — его взвешивали, оценивали, примеряли на себя. А вместе с авторитетом пришла и та особая, холодная тяжесть ответственности, когда любое слово, любой поступок уже не твой личный, а часть создаваемого тобой же мифа.
Актовый зал ЛМИ, украшенный красными полотнищами и портретами членов Политбюро, был переполнен до отказа. Декабрьское комсомольское собрание, посвященное итогам года, проходило в торжественной, но напряженной атмосфере. На стене висел новый лозунг, отпечатанный в институтской типографии: «Ударным трудом встретим 1934 год — год новых побед на фронте строительства социализма!»
Иван, сидевший в первом ряду между Катей и Сашкой, чувствовал, как под строгим кителем комсомольской формы по его спине ползет липкий, холодный пот. Эта показная помпезность по-прежнему вызывала в нем спазм внутреннего протеста, но он научился гасить его, надевая на лицо непроницаемую маску — не просто внимания, а почти что благоговейного соучастия. Внутри него жили два человека: один — язвительный циник из будущего, другой — Лев Борисов, вынужденный играть по правилам, чтобы выжить и сделать свое дело.
Первым на трибуну поднялся Сашка. Его обычно румяное лицо было алым от волнения, а голос, обычно такой громкий и уверенный, слегка дрожал, взлетая на высоких нотах.
— Товарищи комсомольцы! — начал он, и зал затих. — За истекший период бригадой товарища Борисова проделана огромная работа! Внедрены передовые методики антисептики в трех городских больницах, что позволило снизить количество послеоперационных нагноений на двадцать три процента! Разработан и передан в производство одноразовый шприц — революционное изобретение, имеющее стратегическое значение для обороноспособности нашей страны!
Зал ответил сдержанным, но мощным гулом — тем самым, каким встречали в кинохронике стахановцев. Звук одобрения, пропущенный через сито партийной цензуры. Иван почувствовал, как десятки взглядов устремились на него — восхищенных, завистливых, просто любопытных. Катя тихо ткнула его локтем в бок, шепча: «Держись, герой».
Но кульминацией стало выступление замдекана Петра Семёновича. Его сухое, аскетичное лицо, не выражало никаких эмоций, когда он поднялся на трибуну, поправив старенький, вылинявший пиджак.