Когда Иван, промокший от напряжения и пота, вышел из зала, его настиг запыхавшийся, восторженный Лёша.
— Лев! Да ты… это просто… я не знаю даже слов! Ты мастера спорта! В чистую! Научишь? Правда научишь?
— Научу, Лёш, — устало улыбнулся Иван, чувствуя, как дрожат от адреналина ноги. — Только помни — тихо. Как партизаны. Никому ни слова. Иначе и меня, и тебя, и всех нас ждут большие неприятности. Понял?
— Понял! — Лёша энергично кивнул, прижав палец к губам. — Как могила!
Свежий зимний воздух обжег легкие, когда Иван вышел из института. Адреналин постепенно уступал место глухой усталости. Ему нужно было вернуться в свою настоящую стихию — в лабораторию, где запах спирта и химических реактивов был куда приятнее запаха пота. Их главным оружием был не кулак, а разум, способный оперировать категориями, до которых это время еще не доросло.
Лаборатория, расположенная в одном из дальних крыльев института, стала для него за эти месяцы настоящим убежищем. Здесь пахло своим, особым миром: едковатыми химическими реактивами, медицинским спиртом, пылью старых книг и свежей бумагой для чертежей. Здесь царила своя, напряженная и творческая жизнь.
За одним столом, заваленным рукописями и анатомическими атласами, Дмитрий Аркадьевич Жданов и Иван склонились над почти готовой статьей для «Архива патологии».
— Вот здесь, Дмитрий Аркадьевич, — Иван водил кончиком заточенного карандаша по сложной схеме, — нужно особенно подчеркнуть, что лимфатические капилляры в мозговых оболочках — это не пассивные дренажные сосуды, а активный, динамичный элемент, своего рода «вторая ликворная система». От ее состояния зависит не только очищение межклеточного пространства, но и иммунный надзор.
— Блестяще, Лев, просто блестяще, — бормотал Жданов, делая пометки на полях своим размашистым почерком. — Эта работа перевернет все современные представления в неврологии и гистологии. Мы с тобой стоим на пороге великого открытия. Ты даже не представляешь, насколько.
В углу комнаты, у окна, заставленного склянками с образцами, Катя, сдвинув тонкие брови, составляла сводную таблицу по эффективности их антисептиков в разных городских больницах. Ее тонкие, но уверенные пальцы быстро и аккуратно выводили в графах колонки цифр и процентов. Иногда она отрывалась, что-то сверяла в толстом справочнике по медицинской статистике, и тогда на ее лице появлялось выражение сосредоточенной серьезности, которое Иван находил невероятно привлекательным.
У вытяжного шкафа, запачканный в каких-то бурых и зеленых реактивах, Миша колдовал над усовершенствованной установкой для хроматографии. Он что-то бормотал себе под нос, что-то измерял, капал из пипетки.
— Иван, смотри! — воскликнул он, заметив вошедшего. — Новый сорбент на основе окиси алюминия! Дает, по предварительным данным, на тридцать процентов лучшую очистку фракции! Мы приближаемся к тому, чтобы получить стабильный, очищенный образец для первых, самых осторожных клинических испытаний!
За окном медленно, величественно падал снег, укутывая университетский дворик в белый, праздничный покров. Работа внутри этих стен не прекращалась ни на день, но даже сквозь запахи лаборатории и гул вентиляции в воздухе уже начинало витать неосязаемое предновогоднее настроение, чувство скорого рубежа, подведения итогов.
Именно это ощущение наступающего праздника, пробивавшееся сквозь стены лаборатории, заставило Ивана вечером выйти на улицу и пройтись по заснеженному городу. Ленинград готовился к Новому году, и это зрелище было одновременно трогательным и горьким.
Город по-своему преображался. Несмотря на суровые будни, тотальную карточную систему и нависающую над всеми тенью бытовых трудностей, ленинградцы старались создать себе праздник. На Невском проспекте между фонарей висели скромные, самодельные гирлянды из еловых веток и красные полотнища с лозунгами, отпечатанными в типографиях: «С Новым 1934 годом, годом новых побед на фронте мирного труда!» и «Даешь выполнение второй пятилетки в четыре года!».
У витрин центрального Гастронома №1 толпился народ, разглядывая недоступные для большинства деликатесы: банки с крабами, шпроты, ярко-оранжевые мандарины, привезенные с Кавказа. За ними выстраивались длинные, неторопливые очереди — по специальным новогодним талонам можно было получить скудный, но для многих желанный набор: 400 грамм докторской колбасы, 200 грамм сливочного масла, плитку шоколада «Заря» и, если повезет, бутылку «Советского шампанского». *Того самого, что появится лишь через 4 года*