Иван, проходя мимо базара на Садовой улице, наблюдал, как родители с детьми, закутанными в скромные пальтишки и платочки, с вожделением выбирали простенькие, большей частью самодельные игрушки — картонных красноармейцев и пионеров, стеклянные шары с нарисованными серпом и молотом, ватных Дедов Морозов в красных, похожих на кремлевские звезды, шапках. Воздух был густой, колючий от мороза, насыщенный запахом хвои и дыма из печных труб. Слышались обрывки разговоров, смех детей, вздохи женщин, обсуждавших, на что хватит полученных по карточкам продуктов. Была в этой картине и щемящая бедность, и ежедневная неустроенность, но была и искренняя, наивная вера в то самое «светлое завтра», которое обещали все газеты и радиоточки.
Вечером дома его ждала записка, переданная через соседа: «Лева, завтра приходи на ужин. Мать соскучилась, да и Новый год на носу. Б. Б.». Коротко, по-отцовски, без лишних слов. Но в этой скупой записке Иван почувствовал нечто большее — признание, благодарность и ту самую семейную теплоту, которой ему так не хватало в его прошлой, одинокой жизни.
На следующий день, закончив занятия, Иван отправился в родительский дом. Дорога через заснеженный город, в предпраздничных сумерках, наполняла его странным чувством спокойствия и принадлежности к этому миру, который все еще оставался для него чужим, но уже не враждебным.
Квартира Борисовых, обычно такая строгая и аскетичная, в этот вечер была наполнена непривычным уютом и запахами праздничной стряпни. Анна Борисова, окончательно оправившаяся после тяжелой болезни, хлопотала на кухне, и на щеках ее играл здоровый румянец, которого Иван не видел с того страшного вечера. На столе, покрытой старой, но чистой и выглаженной скатертью, стояли скромные, но для сурового декабря 1933 года настоящие деликатесы, собранные по крохам, по карточкам и блату:
Сельдь «под шубой» — слоеная, с ярко-малиновой свеклой, желтой картошкой и оранжевой морковью, собранная буквально по крупицам.
Холодец (его в быту чаще называли «студень») — густой, наваристый, с вкраплениями мяса и чеснока, признак настоящего достатка.
Винегрет с квашеной капустой, соленым огурцом и крошечным количеством растительного масла.
Картофельные котлеты с грибной подливкой — мясо было роскошью, но грибы, заготовленные с осени, выручали.
На десерт — самодельное печенье из ржаной муки с джемом и знаменитые советские конфеты-подушечки с фруктовой начинкой.
В центре стола — небольшой, блестящий самовар, и чай, заваренный в фаянсовом чайнике, — символ домашнего тепла и уюта.
Борис Борисович был необычно разговорчив и даже мягок. Он снял свой привычный китель и остался в простой домашней рубахе, что делало его менее строгим, более человечным.
— За твои успехи, сын, — сказал он, поднимая небольшую стопку с водкой. — И за твое здравие. Гордимся тобой. И мать, и я. Честно.
Анна Борисова смотрела на Ивана влажными, сияющими глазами. Она ничего не говорила о своей болезни, не благодарила прямо, но в ее взгляде, в ее трепетных руках, поправлявших ему воротник рубахи, была бездна той самой, безмолвной материнской благодарности и любви, которая сильнее любых слов.
— За семью, — тихо сказала она, чокаясь своим стаканом с горячим чаем. — Чтобы все были живы, здоровы и вместе. Чтобы в новом году было меньше тревог.
Иван сидел за этим простым столом, в кругу этих ставших ему родными людей, и чувствовал что-то давно забытое, теплое и щемящее — тепло настоящего семейного очага, простую, незамысловатую человеческую радость от совместной трапезы. Это была та самая «тихая, человеческая жизнь», ради которой, как говорил ему Жданов в такси, все и затевалось.
Но праздник, как и все хорошее, был недолгим. Проводив уставших родителей спать и помыв посуду, Иван накинул свое поношенное пальто.
— Я к ребятам, в общежитие, — сказал он тишине пустой квартиры. — Встречать Новый год.
Морозная ночь встретила его на улице. Воздух был чист и звонок, снег хрустел под валенками, а из окон некоторых домов доносились звуки патефонов и смех. Он шел по спящему городу, чувствуя себя частью этой огромной, заснеженной страны, которая готовилась шагнуть в новый, тревожный и неведомый год.
В большой, проходной комнате общежития, где жили Сашка и еще несколько ребят, царил веселый, шумный хаос, характерный для студенческих праздников во все времена. Кто-то вешал на стены самодельные гирлянды из цветной бумаги, кто-то накрывал на общий стол, сдвинутый из нескольких тумбочек. На подоконнике, как драгоценность, стоял патефон с огромным рупором, и заигранная пластинка Утёсова, хрипло, но бодро выводила: «У самовара я и моя Маша…».