Время, безжалостное и неумолимое, работало против него. Каждый прожитый день, каждая неделя отсчитывали последние секунды до начала того, что он так отчаянно пытался предотвратить или хотя бы смягчить.
«Успеваем?» — этот вопрос снова и снова впивался в мозг, как заноза. Он стоял, прикованный к стеклу, за которым лежал огромный, ничего не подозревающий город. Он был дирижером, пытающимся управлять оркестром, обреченным на страшную музыку, которую уже написал кто-то другой. Каждое его достижение — шприц, антисептика, намеки на антибиотики — было крошечным плотиком, который он спешно строил на берегу надвигающегося цунами. Успеет ли он построить флот до того, как гигантская волна накроет всех них с головой?
Он прислонился лбом к ледяному стеклу, позволяя холоду проникать в самое нутро. Битва, настоящая битва, только начиналась. И он уже знал, что проиграть ее — значит проиграть все. Не только свои открытия, но и Катю, и друзей, и этот хрупкий, обретенный с таким трудом смысл существования в чужом времени.
Глава 21
Триумф и триада
Январский ветер, мелкий и колючий, как стеклянная крошка, свистел в проемах между громадами ленинградских домов. Но внутри хирургического отделения больницы им. Боткина царила атмосфера, которую Иван с его циничным опытом прошлой жизни мог описать только одним словом — предпраздничная.
Он стоял рядом с Катей и Сашкой, наблюдая, как старшая операционная сестра, женщина с усталым, но теперь оживленным лицом, ловким движением вскрывала вощеный бумажный пакет.
— Вот, Лев Борисович, смотрите, — ее голос звенел неподдельным восторгом. — Достала, надела иглу — и все! Ни кипятить, ни мыть, ни спиртом ошпаривать! Как в сказке!
Кончик тонкой стальной иглы блеснул под светом лампы. Сестра уверенно сделала укол в бедро молодому рабочему, перенесшему аппендэктомию. Пациент лишь легонько сморщился.
— И не больно совсем, — удивился он. — Тонкая она, иголка-то.
— Это наша новая разработка, — с гордостью, которую он не пытался скрыть, сказал Иван. — Одноразовый шприц.
К ним подошел пожилой хирург с седыми залысинами и умными, внимательными глазами — доктор Васин, поначалу встречавший идею студентов с откровенным скепсисом. В руках он держал папку с бумагами.
— Ну, Борисов, признаюсь, я был не прав, — его бас пророкотал без тени раздражения, с оттенком уважения. — Смотрю статистику по своему отделению. Послеоперационные нагноения, абсцессы — на участке, где сестра Клавдия работает с вашими шприцами, цифры упали почти наполовину. Сорок процентов! Это вам не гипотеза, это — факт. Поздравляю. Хотя сначала я не принял вашу идею — что толку менять старые на такие! А теперь то вижу!
Иван кивнул, чувствуя, как по спине разливается теплая волна удовлетворения. Он видел это не в сухих цифрах, а в живых глазах медсестер, в их распрямленных спинах. Они экономили часы драгоценного времени, их руки не покрывались трещинами и язвами от постоянной возни с кипятком и спиртом. Но главное — они, сами того не ведая, уже начинали выигрывать свою, невидимую войну с внутрибольничными инфекциями, с сепсисом, с гангреной.
Сашка, сияя во всю свою широкую физиономию, получал похвалу от главврача. Катя, с карандашом и блокнотом, фиксировала отзывы, ее острый ум уже выстраивал эти данные в безупречную логическую цепочку для следующего отчета в Наркомздрав.
Именно в этот момент эйфории Иван заметил его. В дальнем конце длинного, вылизанного до блеска коридора, в нише у окна, стояла сухая, невыразительная фигура в штатском пальто. Следователь по особо важным Громов. Он не подходил, не вмешивался. Он просто наблюдал, время от времени делая аккуратную пометку в маленьком блокноте. Его взгляд был тяжелым и безразличным, как у бухгалтера, переводящего живые души в статьи безвозвратных потерь. Успех, как выяснилось, был просто еще одним активом, требующий инвентаризации.
Переезд в новую лабораторию был похож на переселение в большой, светлый, но абсолютно пустой мир. Помещение, выделенное под работу с Зинаидой Виссарионовной Ермольевой, поражало масштабами после их прежней, камерной лабораторки у Жданова. Высокие потолки, ряды мощных деревянных столов, пустые шкафы — все пахло свежей краской, стружкой и ожиданием.
Сама Ермольева появилась на пороге не как начальник, а как предводитель научной экспедиции. Энергия исходила от нее почти осязаемыми волнами. В ее очень умных глазах и очаровательной улыбкой читались и доброта, и стальная воля.