— Принцип, который ты подсказал, Лев, — гениален, — бормотал он, регулируя подачу растворителя. — Разделение по степени адсорбции… Просто и главное работает. Смотри!
По стеклу медленно сползали разноцветные полосы. Миша ловко собрал нужную фракцию — ту, что, по его расчетам, и должна была содержать очищенный пенициллин.
— Старые методы — осаждение, экстракция — давали на выходе гремучую смесь. А это… — он с торжеством поднял пробирку с мутноватой жидкостью, — это почти чистое вещество. Активность выше в сорок раз!
Зинаида Виссарионовна Ермольева, обычно сдержанная, не скрывала волнения. Она взяла пробирку, как драгоценность.
— Это тот самый «Крустозин»… — прошептала она, давая веществу рабочее название. — Лев Борисович, ваши гипотезы о штамме и глубинном культивировании… они сработали. Все сработало.
В виварии лаборатории царила тишина, нарушаемая лишь писком мышей. В две клетки поместили животных, зараженных смертельной дозой стафилококка. Одной группе начали вводить полученный препарат. Другой — нет.
На следующий день результат был очевиден. Мыши в контрольной группе лежали без движения. В опытной — они хоть и были вялыми, но пили воду и даже пытались есть. Выжили восемь из десяти.
В лаборатории воцарилась эйфория. Сашка, присутствовавший при эксперименте, схватил Ивана в охапку.
— Лёва! Да мы же войну с заразой выиграем! Ты понимаешь?
Иван понимал. Он смотрел на сияющие лица Миши, Кати, на сдержанно улыбающуюся Ермольеву. Это был звездный час. Мир стоял на пороге эры антибиотиков, и они, горстка людей в ленинградской лаборатории, толкали его через этот порог.
Жизнь, однако, не состояла из одних лишь научных триумфов. В мужском общежитии ЛМИ царил привычный хаос, но в воздухе витало нечто новое — предчувствие любви.
Сашка, начищенный до блеска, в отглаженной гимнастерке, нервно прохаживался по комнате.
— Лёв, как думаешь, понравится ей, если я расскажу про наш пенициллин? — терзался он.
— Только без подробностей про мышей, — посоветовал Иван, с улыбкой наблюдая за метаниями друга. — Скажи, что мы боремся с инфекциями. Девушкам это нравится.
Сашка мчался на свидание с Варей, медсестрой из больницы им. Мечникова, с которой он познакомился во время практики. Их свидания были полны забавного простодушия: походы в кино, прогулки по парку, где Сашка, краснея, пытался взять ее за руку, и восторженные рассказы о «гениальном друге Лёве».
А у Ивана и Кати была своя, тихая осень. Они гуляли по засыпанным золотыми листьями аллеям Летнего сада, говорили о будущем.
— После института, — сказал Иван, крепче сжимая ее руку в своей. — Сразу после защиты диплома.
— Согласна, — тихо ответила Катя, и ее щеки порозовели. — Только скромно. Без помпезности.
Они зашли к Борисовым. Анна встретила их, как всегда, с теплотой, а Борис Борисович, отложив газету, устроил короткий допрос.
— Планы на жизнь строите? Квартиру присматривать надо, Лев. Я могу поспособствовать.
Иван ловил себя на мысли, что эта обыденная, бытовая суета — свадебные хлопоты, забота родителей, дружеские подначки — вызывает в нем странное чувство умиротворения. Он, беженец из будущего, по кирпичику строил себе новую, настоящую жизнь.
Эйфорию в лаборатории сменилось суровой, будничной работой. Разрешение от Наркомздрава было получено. Начались испытания на собаках.
Виварий превратился в поле боя. Подопытным животным вводили культуры перитонита или зараженную кровь. Потом начиналась борьба. Иван, Катя и Миша дежурили у клеток сутками, вводя пенициллин, измеряя температуру, следя за состоянием.
Были моменты отчаяния. Одна из собак, рыжий дворняга по кличке Марс, несмотря на ударные дозы антибиотика, угасал на глазах. Катя, обычно сдержанная, выбежала из вивария, прижав ко рту скомканный халат, чтобы не закричать. Иван опустился на корточки у клетки. Он гладил теплый, еще живой бок Марса, чувствуя под ладонью слабеющий трепет. «Цена прогресса, — твердил внутри Горьков. — Всего лишь подопытное животное». Но Лев Борисов сжимал челюсти, чувствуя, как эта цена впивается в него острыми когтями.
Но были и победы. Другая собака, крупная лайка по кличке Север, на третий день терапии поднялась на ноги и потянулась к миске с водой. Это был момент настоящего, ни с чем не сравнимого торжества.
Когда подвели итоги, результат ошеломил даже Ермольеву. В контрольной группе — стопроцентная летальность. В опытной — выжило восемьдесят процентов животных.