— Революция, — сказала Зинаида Виссарионовна, снимая очки и устало проводя рукой по глазам. — Мы стоим на пороге медицинской революции. Вы понимаете это, Лев Борисович?
Иван понимал. Он видел это в ее глазах — тот же огонь, что горел когда-то в глазах Флеминга, Флори и Чейна. Они были первыми.
Вечер в квартире Борисовых был тихим. Анна вязала, Иван читал свежий номер «Правды», где в сотый раз восхвалялись успехи стахановского движения и уборки урожая. Борис Борисович молча курил у окна, глядя на темнеющие улицы.
— Лев, — неожиданно прервал он тишину. — Подойди-ка.
Иван подошел. Отец говорил тихо, почти шепотом, хотя в квартире никого, кроме них, не было.
— Сынок, у тебя все хорошо. Наука, признание… Рад за тебя. Но я должен тебя кое о чем предупредить.
Он пустил струйку дыма в стекло.
— В верхах, в нашем… ведомстве, неспокойно. Идут сложные процессы. Чистки. — Он помолчал, подбирая слова. — Будь осторожен в высказываниях. И в окружении. Не всем можно доверять. Времена наступают непростые. Концентрируйся на своей науке. Она твой главный щит.
Иван смотрел на отца. Этот всегда уверенный в себе, несгибаемый «бумажник» из НКВД сейчас выглядел усталым и по-настоящему озабоченным. Он чувствовал приближение бури.
«1934 год, — пронеслось в голове у Ивана. — Киров. Скоро». Он знал, что отец прав. Но знал он и другое — масштаб надвигающейся трагедии был известен только ему одному.
— Не переживай, отец, — сказал он, кладя руку на его плечо. — Я буду осторожен. Мы со всем справимся.
Он не мог сказать большего. Не мог объяснить, что «большой террор», ужас которого он знал из учебников, для простых людей, не втянутых в политические дрязги, часто проходил фоном. Это была направленная, чудовищная по масштабу, но все же точечная акция против «врагов народа», реальных и мнимых. Ему было горько и страшно от этого знания, но он понимал: его миссия — спасать жизни будущей войны — была куда важнее.
Звонок раздался глубокой ночью. Голос в трубке был паническим: звонил дежурный врач детской больницы на Выборгской стороне. Пятилетний мальчик, Сережа. Острая пневмококковая пневмония. Двустороннее поражение. Сепсис. Температура под сорок. Врачи разводили руками — безнадежен.
Ермольева, не раздумывая, бросила трубку и стала названивать Ивану и своим помощникам. Через час они были в больнице.
Ребенок лежал в отдельной палате, бледный, с синюшным оттенком кожи, часто и поверхностно дыша. Его мать, убитая горем женщина, смотрела на врачей умоляющими глазами.
— Зинаида Виссарионовна, это риск, — сказал главврач, нервно теребя бородку. — Препарат экспериментальный. Если ребенок умрет…
— Он умрет наверняка, если мы ничего не сделаем, — холодно парировала Ермольева. — Я беру ответственность на себя. Лев Борисович, готовьте препарат.
Иван, с дрожащими от волнения руками, но с ясной головой, развел первую дозу очищенного пенициллина. Это был момент истины. Не мыши, не собаки — человек. Ребенок.
Укол сделали глубоко в мышцу. Первые сутки прошли в томительном ожидании. Температура не падала. Состояние оставалось критическим. Катя не отходила от постели, следя за пульсом и дыханием.
На вторые сутки ввели вторую дозу. И к вечеру случилось чудо — страшный, лихорадочный бред сменился глубоким, тяжелым сном. Температура упала до 38.5.
На третьи сутки, после утренней инъекции, Сережа открыл глаза и тихо спросил: «Мама?»
В палате воцарилась оглушительная тишина, а затем ее нарушил тихий, счастливый плач его матери. Она упала на колени перед Ермольевой, целуя ей руки. Та, с трудом сдерживая эмоции, подняла ее.
— Это не мне, — сказала она, указывая на Ивана и Катю. — Это им спасибо. И науке.
Иван стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Он не стыдился их. Это был первый человек, спасенный ими. Первая ласточка. За ней должны были прийти тысячи, миллионы. Война с микробами была объявлена, и они одержали первую решающую победу.
Радость от спасения ребенка была еще так свежа. Вечером первого декабря Иван и Катя сидели в его комнате в общежитии. Готовились к семинару. На столе лежали конспекты, чертежи капельницы, расчеты по пенициллину. Катя что-то увлеченно рассказывала, а Иван смотрел на нее и думал, что, возможно, счастье — это именно такие тихие, мирные вечера.
Внезапно из репродуктора, висевшего в коридоре, донеслись не обычные звуки музыки или сводки новостей, а тревожные, прерывистые позывные. Затем — голос диктора, неестественно напряженный и торжественный: