– Вы, товарищ, занимайтесь своей работой, а мы приступим к нашей. Смерть еще не зафиксирована.
Ну и началось. Без зазрения совести оттерли казенным полотенцем места для электродов, сняли изолинию на ЭКГ. Чекист потрошил Пылевича. Гальков оказался вторым секретарем какого-то обкома или крайкома, не разобрал. Пить ему по состоянию здоровья было категорически нельзя. Понизив голос, помощник начальника поведал о профессиональном заболевании ответственного работника, от которого тот пытался лечиться с помощью эсперали. Позавчера после неприятностей по работе Гальков сорвался, а потом заперся у себя в номере и никого не пускал. Вот сегодня утром верный ассистент постучал в дверь и услышал, как Андрей Петрович рухнул на пороге.
Вот она обратная сторона «торпед». Мотивация к выпивке растет и растет, происходит срыв. Человеку уже все равно, что у него в тело вшита порция дисульфирама. А если еще догнаться снотворным… Я повертел в руках пачку таблеток, что лежали на тумбочке, – вместе с водкой в организме образуется смертельный коктейль. Нет, не действуют «торпеды» без психотерапии и групп поддержек. С мотивацией, личностными изломами надо тоже работать. Одной химией не спасешься.
Потом пришлось еще ждать, пока комитетчик перепишет нас в свои бумаги и профилактически застращает всеми карами, если мы вдруг надумаем обсуждать случившееся. Что там произошло такого выдающегося, что можно донести до окружающих, я так и не понял. Говно, извините, у всех одинаково воняет. Скоропомощник, рассказывающий о смертях, это примерно как автогонщик, признающийся в превышении скорости. Знаю, что сравнение я слямзил у Копполы из фильма, но очень уж оно меткое.
Ну, а после работы – по известному адресу, даже домой не заезжая. Хорошо, что Юрий Геннадьевич ко всем своим талантам и умениям оказался еще и первоклассной сиделкой. Разбогатею, найму его обязательно. Без посторонней помощи наша затея кончилась бы на третий день. Ибо мои силы не безграничны. А состояние пациента без нашей помощи надежды не внушало никакой. Хреновый был дед, я думал, похороним. Пока приехали швейцарские лекарства, одышечка нарастала, кашель усилился, и, сидя в постели, обложенный подушками, чтобы не падал, главный идеолог очень слабо напоминал свои портреты. Но молчал как старый партизан, который и рад бы выдать отряд, да не знает, где он находится.
Простая же штука – небулайзер. Нет ничего сложного. А нет в наших аптеках. Но сальбутамол распылять начал. И эуфиллин. И процесс пошел. А уж цефалоспорин второго поколения и вовсе укрепил нас в надежде, что кризис минует. Лечащий врач из Кремлевки честно приезжал по два раза в день и убеждал Суслова в необходимости госпитализации. За идею старался. Видать, сильно его мотивировали. Я все эти выступления слушал из соседней комнаты, куда уходил, когда с охраны звонили о надвигающейся угрозе. И арсенал был спрятан там. Одно только и счастье, что конструктивных идей кремлевского здравоохранения не хватало для контроля дырок от инъекций на ягодицах. Кому такое кажется слишком фантастическим, тот в отечественной медицине не работал. Как-то одного моего знакомого позвали на разборки по жалобе в здравнадзор. Привезли и пациента, семилетнего мальчика с умственной отсталостью. Вот уважаемая комиссия дала указание продемонстрировать жопку и в четыре пары глаз считали дырочки, выясняли, все ли лекарства ввели в мышцу. Хотя Михаил Андреевич такую инициативу, наверное, вряд ли приветствовал бы. Впрочем, каждый раз Суслов каркал свое категорическое «нет», а дня через три и вовсе пригрозил, что отправит назойливого специалиста в Биробиджан.
Сейчас, спустя неделю после начала курса лечения, можно осторожно сказать, что вроде как дело идет к выздоровлению. Я бы с радостью воспринял известие о своем отстранении, но фиг там. Изгнаны были почти все, а я остался. А у меня, кстати, дома невеста и кот. Не знаю даже, кто из них первым меня забудет, потому что я заезжал туда только переодеться. Хотя сегодня, пожалуй, поеду к себе. Завтра Суслова пусть везут в больницу, делают повторно рентген и анализы, посмотрим, на каком мы свете.
После моего сидения на даче Михаила Андреевича образовалась проблемка с кафедрой научного коммунизма. Без этой науки, как известно, ни один человек в нашей стране специалистом с высшим образованием стать не может. Хоть инженером-гидрологом, хоть авиастроителем, а уж врачом – тем более. Беда была в том, что ректор на них влияние имел, но очень опосредованное. Только эти деятели могли наплевать на план подготовки специалистов. Мне кажется, дорогая Оксана Гавриловна задействовала связи из резерва.