А тут сижу, никого не трогаю, привожу в порядок заметки по мотивам посещения НИИ гастроэнтерологии, фоном с одной стороны журчит беседа на кухне, а с другой – «Рожден, чтобы бежать» Брюса Спрингстина. Подсел я на этот диск в последнее время, хотя раньше певца как-то спокойно воспринимал. И вот прозвучала финальная песня, про джунгли, встаю перевернуть пленку и в наступившей тишине слышу, как Анечка вещает Зое Петровне (впрочем, отчество уже давно редуцировалось) о том, как накануне слушала по радио «Лебединый стан» и какие это замечательные стихи. А через неделю в очередной литературной передаче будут читать поэму «Перекоп» того же автора, и надо будет обязательно послушать.
Вся эта увлеченность запретным быстро улетела в будущем после того, как всю эмигрантскую литературу выплеснули к нам на прилавки. И оказалось, что Зайцев – зануден, Ходасевич – претенциозен, а Набоков – напыщенный и совсем широкому читателю не интересен. И школьники жаловались, что им приходится учить «Реквием» Ахматовой. Но сейчас, блин, каждый считает, что от нас прячут самородки и бриллианты. Ничего против Цветаевой не имею. Я даже знаю, что она резко выступала против феминитива и требовала называть ее профессию в мужском роде. И могу попытаться понять не только любителей поэзии, но и поклонников трехтомного собрания тюремных побасенок. Но не у меня дома.
Я не стал врываться на кухню и топать ногами. Исключительно из чувства мести включил «Параноида», который, как я знал, соседке сильно не нравится, и дождался, когда она среагирует на намек. Проводив Зою, невеста вспомнила о моем существовании, принесла чайку и мне тоже. И даже чмокнула в щеку. И обняла, соблазнительно прижавшись к щеке упругой грудью. Но я идиллию порушил.
– Солнце мое, – сказал я, отхлебнув из кружки чай и отставив ее в сторону остывать, – я ведь просил тебя быть аккуратнее в беседах.
– А что я такого сказала? – удивилась Анечка.
– Только что ты малознакомому человеку рассказала, как слушала по вражьим голосам запрещенные в нашей стране стихи.
– Но там… – встрепенулась филологиня.
– Мне плевать, что стихи запрещены за совершенно невинные, как по мне, упоминания Белого движения и царя-батюшки, – пресек я оправдания. – Если хочешь, я могу пойти во Франкфурте в книжный магазин и заказать там столько Цветаевой, сколько пожелаешь. Читай на здоровье, только никто не должен знать, что ты обладаешь этим изданием. Или хочешь, Мандельштама привезу? «Доктор Живаго» не советую, редкое занудство.
– Издеваешься, да? – уловила интонацию Анечка. – Какие же стихи можно, по-твоему, читать?
– Вот, пожалуйста. Бальмонт, – я напряг мозг и выдал:
– И никто, слышишь, никто! – я поднял назидательно палец. – Не подкопается!
– Да ну… Фигня какая. Этого Бальмонта все, кто только ни ругал за этот стих. Знаешь, что Блок про него писал?
– Не знаю. Но представляю, что могут написать «прилипчуки», – я тяжело вздохнул. – Как ты думаешь, где больше всего у чекистов стукачей, среди рабочих завода «Серп и Молот» или в среде передовой советской интеллигенции? Кто тебя громче всех за смелые мысли похвалит, тот, скорее всего, провокатор и стукач. Будут, твари, сидеть, заглядывать в глаза и восхищаться, как ты тонко прочувствовала эпиграмму «Мы живем, под собою не чуя страны». А потом куратору сдадут. А тот, когда надо, доносик достанет. И меня сначала на конгресс не пустят. Потом статью не напечатают. На защите прокатят. Следующим шагом будет объявление Панова самозванцем, примазавшимся к великому открытию советских ученых.
– Так другие вон…
– На них не равняйся! Нет во мне такого веса и авторитета, чтобы я мог плевать на всё с высокой горы. Терпи, милая. Особенно с друзьями и близкими.
– Ты приспособленец! – выдала Аня самое козырное обвинение околодиссидентской шушеры.
– А ты – дура, если так думаешь. Всё это наносное. Лет через десять будешь вспоминать прослушивание «Перекопа» по радио с пренебрежительной усмешкой.
– Ну спасибо, хоть не абхазская корова!
Короче, вот тут моя невеста сделала попытку объявить мне бойкот. Не могла она поверить, что такие замечательные люди могут оказаться доносчиками. Эх, милая моя, да тут как в том анекдоте, когда после подпольной сходки революционеров агенты охранки сели писать доклады, и оказалось, что из десяти участников ни одного настоящего революционера не было.