— Нет, ничего, — поспешил заверить я. — Пока в институте учился, на «Скорой» санитаром подрабатывал, всякое видел. Покойников не боюсь.
— Не боишься? — поймал меня на слове прапорщик. — Молодец. Может, поможешь мне тогда жмура одного переложить?
— Конечно, — согласился я, будто каждый день этим занимаюсь.
Войдя в предбанник, постарался отключить обоняние. А попав в само помещение, приготовился зашорить глаза, чтобы не видеть лишнее, но перед тем успел заметить в ячейках, похожих на почтовые, только большего размера, вещи — покойников, очевидно. Мне бросился в глаза капитанский погон на кителе и рядом всякая мелочевка: часы, записная книжка, пачка «Столичных»…
Перекладывая тело с каталки на стол, я побледнел, наверное.
— Что, повело? — присмотрелся ко мне прапор. — Иди на воздух быстрее!
Я выскочил, движимый одной мыслью, и, прежде чем прапор показался следом, успел мгновенно заменить пачку «Столичных» в ячейке своей собственной, а украденную сунуть в карман пижамы. Кажется, прапорщик не успел заметить.
— Что, нехорошо? — все вглядывался он в мое лицо.
— Нормально.
— Спасибо, что помог.
— Не за что.
Унося ценную добычу, я размышлял, есть ли в этом прок? Для чего Рома перекладывал в эту пачку сигареты? Что за цифры я видел на ней?
У входа в отделение меня встретил Муромец, надеясь еще стрельнуть сигаретку. Пришлось соврать, что кончились, прижимая рукой карман, чтоб не увидел выпирающую пачку. Мне было бы сложно объяснить, как в пачке «Столичных» у меня оказались теперь болгарские сигареты. Рома ведь их курил в последние дни, сколько я помнил.
Когда я вернулся на свою койку, на меня уставился своими черными, как два жука, буркалами Бондарь.
— Новенький? — спросил он меня.
— Скорее, старенький, — ответил я. — По возрасту. По сроку службы, да, — должен был все же признать.
— Я год оттарабанил, — похвастался он.
— Я бы дал больше, — сказал я, вспомнив Гантаурова.
— Что ты хочешь этим сказать? — с угрозой в голосе спросил Бондарь. Улыбка при этом не пропала с его лица, ставшая, очевидно, обычной гримасой.
— Выглядишь солидно.
— Короче! Поможешь завтра на складе порядок навести, — постановил он. Прозвучало скорее приказом, нежели просьбой. Не знал, что я кладовщиков не жалую.
— Легко, — согласился я. — Много за работу не возьму. Пару банок сгущенки.
— Гы-гы, — усмехнулся он. — Сгущенкой тут тебя итак закормят.
Слышать такое было дико, но он оказался прав. Впоследствии я убедился, сгущенное молоко давали на полдник почти каждый день. Просто сказка!
Ночью я проснулся, как Штирлиц, потому что дал себе такую установку. Пошел в туалет, типа приспичило, опасаясь, как бы не проснулся и не увязался за мной «хвост» — Илья Муромец.
Войдя в кабинку, стал рассматривать пачку, прислушиваясь одним ухом, не принесет ли кого нелегкая следом? Вроде было тихо… Обнаружил десять цифр, написанных шариковой ручкой, видимо, второпях, — цифры плясали. Что они означали? Осмотрев всю пачку тщательным образом, разобрав ее на «запчасти», больше ничего интересного не обнаружил. Оторвав кусочек с цифрами, спрятал в карман, остальное выбросил в «очко», порвав на мелкие кусочки. Несколько штучек болгарских сигарет было жалко, но ничего не поделаешь. Возвращаясь в койку, старался не шуметь, но, сделав неловкое движение, зацепил рукой Бондаря, закутавшегося с головой, — зима, что ли? Одеяло сползло, и я узрел на подушке сверток, имитирующий голову. Вот так да! Бондарь отправился в самоход? Или мафия гуляет где-то?.. Поправил все, как было, улегся поудобнее и уснул.
А поутру мне было видение. Точнее, не так. Утром мне во второй раз предстало видение. Впервые это случилось приблизительно год назад. На призывной комиссии я об этом не сказал, на всякий случай… Гостил тогда у дяди Васи на даче в Подмосковье. Ничего особенного: играл в бадминтон с племянницей на задворках. На центральной улице в это время к соседям свадьба прикатила. Кто дядькины соседи, я не знал, но, судя по тому, что дядька сам человек не маленький, то и соседи, вероятно, не последние люди. Тут, на Киевском шоссе, все сплошь старые дачи, каждая — с историей…
Конечно, выпили бы — познакомились с соседями, а это было неизбежно, попадись мы им на глаза. Приставать стали бы, рог всучили: «Пей до дна, пей до дна!» Племянница — несовершеннолетняя, ей всего семнадцать с половиной было тогда, пришлось бы мне за двоих отдуваться. Надька, конечно, рада была бы помочь, да я бы не позволил. И зачем мне это новое знакомство? Мы, люди искусства, помня о своей будущей громкой славе, должны быть разборчивы в выборе приятелей. Если у соседей, допустим, дочка, так стала бы потом, когда ко мне придет она, громкая слава, а такой момент, конечно, уже не за горами, сочинять, будто у нее ребенок от меня! А если у соседей сын, даже страшно подумать, что он мог навыдумывать! Алла Пугачева небось тоже жалеет, что когда-то знакомилась со всеми направо и налево?