— А ты чего здесь? — увидел начальник отделения меня.
— Хотели прибраться на складе, а тут… — развел я руками. Гоменский не поверил, что мы с кладовщиком так сдружились за короткий срок.
— Бондарь! Ты давай, не командуй тут! Кому где работать, решаю я, понял?
— Так точно.
— Как собаку не заметили?
— Не могу знать, товарищ майор!
— Не можешь? Плохо, что не можешь. Ладно, я скажу зампотылу, что ревизия откладывается… до после обеда. До после обеда, ясно? Наводи порядок! Сам! Пойдем, Смелков…
На дорожке возле морга Гоменский приметил Саню Курносова с метлой в руках. Госпиталь — не жилой квартал, с ритма тут сбивать некого, но майор все-таки высказал недовольство:
— Курносов, ты чего один?
Я подумал, в силу своего прежнего занятия, что это землекопов бывает несколько — два, полтора (как посчитать), а дворники обычно и работают поодиночке, чему удивляться? Курносов ничего не успел ответить, но по лицу было видно — почувствовал себя виноватым. Вот что делает с людьми учебка…
— Я же сказал Латусю: несколько человек… — Гоменский посмотрел на меня:
— Говоришь, все умеешь?
— Какой же студент не работал дворником! — молодцевато ответил ему.
— Тогда вернись, пожалуйста, к Бондарю, пусть выдаст еще одну метлу, ведро, совок.
— Есть.
Заходя к «захоронению монгольского завоевателя» с тыла, услышал голоса и замедлил шаги, прислушиваясь:
— …Зачем ты с верхнего яруса все сбросил? Собака, по-твоему, летать умеет, что ли? — спрашивал чей-то резкий, неприятный голос. Я мысленно согласился со спрашивающим. Собаки если и летают, то обычно низко. Поручик Ржевский считал — к дождю… А с крыльями — это конь. Он еще бывает педальный, в пальто… Иной человек врет, как сивый мерин. Например, Бондарь. Второй голос принадлежал ему. Он возражал:
— Да кто присматриваться будет? Хотел кучу на входе соорудить побольше, чтобы внутрь не сунулись.
Получив подтверждение своей догадке, я вынужден был признать при этом, что не один такой наблюдательный. Собеседник Бондаря тоже вот заметил несуразность. Им оказался Назар. Мое внезапное появление заставило обоих — и Назара и Бондаря — резко замолчать, как уже было однажды. Первую секунду они глядели на меня с испугом. Их явно волновало, что я успел услышать?
Однако у Назара испуг тут же трансформировался в гнев старослужащего:
— Так! Тебе чего здесь надо?
Я перевел взгляд с него на Бондаря и сказал:
— Одну метлу, одну лопату, одно ведро по приказу Гоменского. Дорожку буду мести, однако.
Бондарь тяжело вздохнул от того, что требуется идти к другому складу. Это же какой труд! Отпирать, запирать…
— Дай ему, что просит, — сказал Назар лентяю. Бондарь, кажется, уже придумывал, какую отмазку слепить, чтобы я нашел все сам, без него.
— Пойдем, — сказал он мне. Выдав, что надо, крикнул вдогонку:
— Сюда можешь не возвращать! Робинзону в каптерку отдай. Я понял, кого он имеет в виду. Может, так и сделал бы, да заметил в конце уборки, как к складу подъехала «буханка». Я не я, если служивые не запихивают сейчас в нее те коробочки, что нашлись под дальней стеной, чтобы толкнуть налево! — подумал. Очень хотелось проверить, дабы довести свою разведку до конца. Но не тут-то было. Теперь жулики выставили охранение. Перед воротами меня встретил Бондарь:
— Ты чего опять приперся?
— Инструмент вернуть.
— Тебе куда сказали отнести?
— Авинзона нет, каптерка закрыта. Сопрут — с меня спрос будет, — с ходу придумал я.
— Чего тут? — из-за угла вышел Назар.
— Да вот, инструмент принес. Говорит, каптерщик где-то шляется.
— Ну, забери у него все, и пусть проваливает!
Назар посмотрел на меня угрожающе. Сделать еще несколько шагов, чтобы увидеть, что грузят в «уазик», не представлялось возможным. Пришлось ретироваться.
Возвращаясь, увидел на крыльце Авинзона, которого только что оболгали, будто шляется, неизвестно где, и Диму-сифилитика. Вместе проводили взглядом Люцию, проносящую мимо нас в отделение загадочную улыбку на лице. В сердце мое кольнула игла.
«Интересно, чего она такая веселая ходит? — подумалось. — Смерть Ромы ее не тронула? Он же вроде как за ней ухаживал. Возможно, даже предложение сделал?» Это, кстати, мне и требовалось выяснить в первую очередь.
— Видал? — спросил меня Дима со скабрезной улыбочкой. — Ух, я бы ей!..
Паренек он был малахольный, мне хотелось с ним шутить:
— О господи, Дима! Ты все никак не угомонишься! На твоем месте у меня бы уже сифилофобия развилась вкупе с женоненавистничеством! Слава богу, конечно, что я не на твоем месте… — оговорился я.