Она была не против. Насчет вдохновения я соврал лишь отчасти. Оно действительно присутствовало, но к рисованию относилось косвенно. Мне требовалось еще раз побывать на переговорном.
— Оле-ежек! — пропел голос дяди Васи в телефонной трубке — сочный, начальственный. Все-таки должность накладывает отпечаток. — Ну, здравствуй, здравствуй! Когда отец сказал мне, что от службы не бежишь, признаюсь, еще больше тебя зауважал.
— Не хотелось подводить вас с папой. Стали бы шушукаться за спиной — пристроили оболтуса…
— Хм! Шутишь, как всегда…
— Дядя Вася, не шутейный разговор, если честно. И не по телефону бы…
— Уже встревожил!
— Скажите, у вас есть хорошие знакомые из вашего ведомства в Чите? Лучше — друзья. Мне бы хотелось кое-что рассказать…
Дядя Вася откашлялся, покряхтел, спросил:
— Ты не ошибаешься, Олег? Все так серьезно? Есть у меня и знакомые по службе, конечно, и один хороший товарищ, но, понимаешь, он человек серьезный и… занятой. Не хотелось бы дергать по пустякам. Если окажется, что ты сгустил краски…
— Дядя Вася, вы только порекомендуйте меня, уж я сам объясню все.
— Ну, ладно. Где тебя искать?
— В/ч номер… — называл я. — Это гарнизонный госпиталь… Нет, проблем со здоровьем у меня нет. Оформляю клуб. Кожно-венерологическое отделение. Не смейтесь, ничего не подцепил и даже не симулировал. Все по-честному, просто работа.
— Понял. Хорошо, жди гостей. Не знаю, сам ли мой товарищ тебя навестит или пошлет кого, — как решит.
— Лучше бы сам, дядя Вася.
Лиза была мне рада, я ее развлекал. Спросила, не засек ли я, сколько трачу времени на путь от госпиталя до них? Внутренне напрягся, нет ли тут подвоха? — я же на почту заходил. Но она просто оригинальничала. Придумывала вопросы, которые должны поставить в тупик. Я подарил ей еще два — от дедушек Советской армии, адресованных молодому бойцу: каков зазор между тряпкой и полом? И каков зазор между ушами?
— Зазор между ушами! — хохотала майорская дочка, видимо, представляя стриженую мальчишескую голову с оттопыренными «локаторами». Я ей поведал еще, что значит построиться вдвоем в три шеренги на подоконнике и как отжаться от пола полтора раза. К тому времени, как вернулся со службы майор, у меня было сделано еще несколько эскизов. Он похвалил. Я засобирался, но Гоменский усадил ужинать. Пришлось вести светскую беседу, стараясь как можно меньше говорить о себе. Обстановка не располагала к откровенности. Не в доме у Гоменского — вообще в армии. Нас собрали вместе против воли, и никто не обязан ни с кем дружить. Чаще случается наоборот. Серега Перепелкин — исключение. Еще был Рома… Очень хотелось разобраться в его гибели.
Вернувшись в госпиталь, в свое отделение, увидел Назара, подпирающего плечом косяк двери процедурной. Так и крутится у нас!
— Ну как, понравилось задание начальника? — спросил меня.
— Так себе. Но еще хуже, если задание начинает давать гражданин начальник…
— Хм! — усмехнулся Назар и кивнул на меня тем, кто находился в процедурной. Поравнявшись с дверью, я увидел там Латуся и Десантуру. Они, видно, развлекали медсестру, — Люция переписывала что-то из тонкой тетрадки в какой-то журнал. На меня взглянула заинтересованно. Догадался, что речь заходила обо мне у них. Как в зеркале отразилось во взгляде ее отношение ко мне. Быстро вырос в глазах «общественности»! Живу полной жизнью на фоне прочих — вот, у самого Гоменского гостил, оформляю клуб по заданию начальника госпиталя.
— Добрый вечер, — слегка поклонился я, глядя больше на Люцию, и прошел к себе. В глазах Десантуры прочел плохо скрытое желание набить мне морду. Я понимал, что их бесило. Меня выдвинула не мафия. Я не заискивал перед нею, не искал покровительства. И при этом набирал вес. Сам по себе.
Серега встретил меня предложением:
— Сразимся? — Он достал шахматы из-под подушки.
— Конечно! — оживился я.
Народ собирался в палате. Пришел со своего склада Бондарь. Ворочаясь в проходе, он задел папку с эскизами. Та шлепнулась, раскрылась, и портреты Лизы Гоменской разлетелись веером по полу у ног подошедшей с градусниками Люции. Она живо нагнулась, поставив стакан с термометрами на тумбочку, и, собрав рисунки быстрее, чем я кинулся за ними, принялась разглядывать. Ее улыбка говорила, она знает, что поступает некрасиво, но злоупотребляет служебным положением.
— Да, ты — профессионал! — сказала мне.
— Профессионал — это Жан Поль Бельмондо. Я — только учусь.
Своим тоном я дал понять, что ее любопытство не доставило мне удовольствия. Я не я, если ее не задело многократное изображение другой девушки в разных позах (не в том смысле)! Она отдала мне стопку рисунков, хлопнув ею по руке, и пошла с видом оскорбленного самолюбия.