— Выходишь один за пределы части? — спросила она.
— Я не боюсь, — доверительно сообщил ей. — Мне двадцать три года.
Она улыбнулась.
— Гоменский жетон посыльного дает, — пояснил без шуток.
— А-а… Только я не в госпиталь иду, — на всякий случай сказала Люция.
— Я догадался. На госпиталь тут картофана маловато будет, — приподнял я ее авоську. — Одна мафия за ужином больше слопает.
— Мафия?
— Я их так называю: Латусь и компания…
Сменив тон, добавил:
— Правда, там одним едоком меньше стало… Авинзон…
— Это ужасно! Куда, зачем он пошел? За что его так? Кто?..
Я знал, и кто его, и за что, поэтому просто промолчал. Люция повздыхала и решила сменить тему:
— Ты, значит, дочку Гоменского рисуешь?
— Ага. Прогибаюсь перед начальством.
— Да и девушка симпатичная. Нравится тебе? — Люция посмотрела на меня с прищуром.
— Конечно, — ничуть не смутился я. — Модель не может не нравиться, даже если это столетняя бабушка, иначе портрета не выйдет. Правда, надо понимать, что слово «нравиться» здесь означает «заинтересовать». Захотеть разобраться, понимаешь?
— Угу-у, — протянула Люция, явно оставляя за собой право сомневаться. — Пришли. Вот мой дом, служебная квартира. Мама живет в Чите… Поднимешься? Чаем напою. Портрет мой рисовать за это не обязательно.
— Поднимусь в любом случае. Сумку надо донести.
Дом оказался малосемейным общежитием гостиничного типа: длинный коридор, по обе стороны — двери, ребенок на трехколесном велосипеде, которому Люция сказала: «Привет, Андрейка!» — и погладила по волосам.
Квартирка ее оказалась похожа на настоящую, все есть — гостиная, ванная, кухня… Только все маленькое.
— Присаживайся. — Она указала рукой на диван. — Я чайник поставлю.
Стремительное сближение со звездой кожно-венерологического отделения (ну и название!) не могло не волновать. Вряд ли кто-нибудь из мафии бывал у нее в гостях. Впрочем, и на руках ее носил пока лишь я один. «Может, еще разок попробовать?» — мелькнула шальная мыслишка. Я вспомнил свой сон. Даже обонятельная галлюцинация приключилась: показалось, что у нее в комнате едва уловимо пахнет табачным дымом… Хозяйка села в кресло напротив меня:
— Странно. У меня такое ощущение, что мы прежде встречались, — призналась она.
— Вряд ли, — соврал я. — Я бы запомнил.
Мое внимание привлекла фотография на стене. Симпатичная женщина и две девочки — две одинаковых Люции.
— Это я с мамой и сестрой, — пояснила девушка.
— У тебя есть сестра? Вы близнецы, значит? Просто индийское кино какое-то…
Люция рассмеялась:
— Да. Сестру зовут Марина. Она, кстати, тоже художник. Я и сама немного рисую, только в госпитале не признавалась, а то поручениями завалят.
— Это точно… Вы и теперь так же с ней похожи, как тогда?
— Абсолютно. Одно лицо. Мама нас, правда, никогда не путала. По характеру — совершенно разные. Я всегда была тихая и скромная, а Маринка — сорвиголова. И замуж выскочила рано — за москвича, представь!
— Так это, наверное, перспективно?
— Ой, такая перспектива, что деваться некуда! Муж у нее тоже художник.
— Да ты что? Тоже художник?! Что-то нашего брата слишком много становится. Даже эпизод из «Золотого теленка» вспомнился… А почему ты про мужа сестры сказала с иронией?
— Потому что не знаю, где как, а в Москве его компания — это же богема! Вечная светская тусовка, рассуждения, философствование, диспуты… Рисовать времени совсем не остается. Сестра не помнит, когда он в последний раз к мольберту подходил. Правда, ему и не обязательно. Папа — шишка из Министерства обороны. Куда-нибудь пристроит, если надо… Маринка, между прочим, сейчас у нас. Она-то рисует. Получила заказ писать Таволгинский дацан, это буддийский монастырь такой… Мне кажется, Маринка рада была уехать из Москвы. Утомила ее столица, захотелось тишины и покоя. Не надо было замуж так рано выходить! Всегда была упрямая, все по-своему делала! Даже в мелочах. Вот говорили ей, допустим, не ешь виноград с косточками, аппендицит заработаешь, все равно ела. Пока не вырезали.
— Теперь тем более можно, — сделал вывод я. Люция фыркнула. Ни к селу ни к городу на ум пришло слово «дефлорация». Там тоже появляется определенная свобода… «А вы, батенька, редкостный пошляк!» — сказал мысленно сам себе.