Когда стало совсем поздно, я понял, что Гоменский остался на ночное дежурство, стало быть, следовало откланяться. Лиза задумалась над тяжелым выбором. Разумеется, вслух. Оставить без отца ночевать мужчину молодой девушке — неприлично, выгонять из дома на ночь глядя — тоже нехорошо. Что же делать? Я сказал, что из двух зол надо выбирать меньшее, и лучше выгнать меня в ночь. Так всем будет спокойнее, особенно — товарищу майору. Видел, что любознательная Наутилус готова нарушить приличия, только попросись, но в такую игру с ней играть не собирался. Тот, кто сказал: «Любопытство — не порок», рассмотрел не все случаи жизни… Такой порок может выйти, что ого-го! Особенно в глазах папаши!
Я решил заночевать на станции. Чего мне было бояться? Отпуск — законный, документы — в порядке, ни один патруль не докопается. Но сначала захотел еще раз попытать счастья у Люции. Интересно, думал при этом, если бы она узнала, что я здесь, поторопилась бы? Как она вообще ко мне относится?.. Тю-ю‑ю! — одернул сам себя. — Что за детская песенка?! Отношение к себе формировать надо, а не ждать, пока оно само собой сформируется, как весь наш сущий мир сам собой образовался из не пойми чего, по мнению Чарльза Дарвина. Иной раз, оглянувшись по сторонам и видя отдельных представителей гомо сапиенс, думаешь, что и получился, не пойми кто. Потом вспоминаешь, от кого они произошли, и успокаиваешься — все закономерно…
Мой звонок в дверь Люции отзвучал и затих, не породив там, за дверью, ни одного ответного шевеления — сколько я ни прислушивался. Возможно, что и сам Господь не смог бы поднять и заставить выйти из пещеры Лазаря, если бы того в пещере не было! Словом, чуда не произошло. Однако, пройдя коридором до выхода на лестницу и потянув на себя дверь, я встретил… Люцию! Господи, что я, презренный червяк, только что мусолил про отсутствие чудес?!!
Сначала увидел удивление в ее глазах: это кто в парадной форме выходит из их коридора? — потом узнавание:
— Ты?.. — Улыбка стала расцветать на ее губах, как солнышко проглядывает сквозь постепенно рассеивающуюся дымку облаков. — Не думала, что еще увижу тебя… Привет!
— Привет. Мое слово — тверже гороха. Экзамены сдал, отпуск получил. Хочу отправиться в путешествие. Не составишь мне компанию?
— Как это?
— Очень просто. Поедем ко мне в Горький, покажу тебе город, Чкаловскую лестницу, домик Каширина, площадь Минина и Пожарского, где собиралось ополчение… Ты не волнуйся, там сейчас не так людно… Познакомлю тебя с друзьями. Можно по дороге тормознуться в Москве, навестишь сестру. Она закончила со своим дацаном?
— Еще нет, но, думаю, вот-вот закончит.
— Значит, подождем ее там. У меня тоже есть, где остановиться в столице.
— Ты будто мои мысли прочитал. Я как раз собиралась в Москву.
— Вот видишь!
Она шагнула на последнюю ступеньку, я посторонился, освобождая проход, Люция пошла тихонько по коридору, я — рядом.
— Надо же! — Все никак не могла прийти в себя моя красавица, рядом с которой у меня просто дыхание теперь останавливалось! — Просто поверить не могу, что ты вот так взял и приехал, и — свободен…
— На время отпуска — совершенно. А дальше… будет видно. Что ты делаешь сегодня вечером?
Она улыбнулась и растерянно пожала плечами.
— Тогда я приглашаю тебя в кино.
— Сто лет не была.
— Со мной — еще дольше. От сотворения мира… Что-то у меня сегодня все мысли — в одну сторону. Туда, откуда все началось… Ты сама что об этом думаешь? О сотворении мира?
Она пожала плечами:
— Я даже не знаю, что было раньше, яйцо или курица…
— Сначала было слово — так считается. Понятно, Чье. Но к человеку, думаю, это не относится. У нас, полагаю, сперва был рисунок. Это я не то чтобы свою творческую профессию защищаю… Просто иначе мы бы в тех пещерах сейчас такое прочитали, наши заборы со своими надписями поблекли бы!..
Белиберда, которую я нес, помогала унять волнение и прийти в себя.
В кино мы, конечно, попали на последний сеанс и сели на последний ряд. Не знаю, как Люция, а я испытывал внутреннюю потребность устроиться так, чтобы никто нас не мог видеть. Они все были в другом измерении, мы — отдельно, мы — сами по себе. Я обнимал ее, ощущал, какая она осязаемая, и как же это меня волновало! Наполняло чувством нереальности. Вроде бы я — в армии, в то же время — свободен. На мне все еще военная форма, и в то же время — она ничуть не стесняет свободы. Могу идти, куда захочу, никакого периметра! Какое это чудесное чувство — быть отпускником, если ты не один! Я прежде думал, что отпуск солдата срочной службы, как радость нищего: сытно покушать, зная, что завтра снова придется голодать. А это, оказывается, такое блаженство!