— Олежек, зачем тебе понадобился этот тип? — затараторила тетя Алла. — Твой вопрос привел человека, которому я его задала, в жуткое волнение, чтоб ты знал! Знаешь, кто это? Вениамин Диксман. Нет, с виду он врач. Но клятва Гиппократа, это не про него, между нами говоря. Он не столько лечит больных в своем мрачном (не приведи, господи!) диспансере, сколько поставляет пациентов моей больнице, ты понимаешь меня? Догадался, на чем делает гешефт? Доказать только не могут. Я даже боюсь, когда рассказываю тебе это по телефону! Извини, но я уже позвонила Васе в Москву. Ты можешь ругать свою тетю…»
Нет, я не то что ругать тетю Аллу, я не знал, что и сказать. Только повторял, как дурак: «Так… Так… Так…», слушая ее. Вот так крендель выкатился из записной книжки Гоменского! Вениамин Диксман, с виду врач. Беня Диксман. Для Гоменского — Бендикс, то есть свой чувак?..
Люция видела, что из переговорного пункта я вышел сам не свой. Спросила, что произошло, но я ей искренне ответил, что пока и сам не понимаю, что произошло… Надо будет позвонить еще одному родственнику, чтобы понять, объяснил. Но сначала следует сходить за ее сумкой, дабы не дергаться потом.
Обычно из Москвы едут с покупками, а Люция нашла, что везти в столицу. «Сестра просила, ремонт собрались делать», — пояснила. К сумке-тележке были подвязаны упакованные в толстый полиэтилен банки с краской. «Палитра Забайкалья», — прочитал я.
— В Москве что, краски нет? — удивился.
— Такой нет. Наша — самая лучшая!
Я приподнял тележку — ого, увесистая! Правда, на колесах катить — не страшно. Люция взяла свою сумку с вещами. Усадив девушку в зале ожидания, побежал звонить дяде Васе.
— Ты не представляешь, какую волну вы с тетей Аллой сейчас подняли! — сказал дядюшка. — Интересные друзья у вашего начальника отделения!
— Дядя Вася, я, кажется, догадываюсь… — начал было я.
— Олежек! О чем ты догадываешься, молчи! — оборвал меня дядя. — Я тебя умоляю! Это очень важно…
— Успел? — спросила Люция, когда я вернулся к ней. — Поговорил? Потом расскажешь?..
Проводница взяла в руки билеты, повертела: «Четыре места? А вас двое?»
— Да, — сказал я. — Мы — молодожены, у нас свадебное путешествие, из Читы в Москву.
— Поздравляю, — сказала проводница примерно таким тоном, каким в Одессе желают: «Чтоб вы были здоровы!»
— Уже молодожены? — удивилась Люция, когда хозяйка вагона осталась за спиной встречать новых пассажиров, а мы двигались по коридору, вдыхая особый вагонный запах.
— Если бы я сказал «любовники», ей меньше понравилось.
— А мы любовники? — как бы просто поддерживая разговор, спросила Люция.
— Если предельно точно, то любовник и любовница, — сказал я, выпускник технического вуза. Она хмыкнула.
Поезд тронулся, проводница собрала билеты, я заказал у нее сразу и чай, и белье, — четыре комплекта, чтобы не строила нам козью рожу.
— Я переоденусь, сказала моя любовница и остановила на мне взгляд своих чудесных глаз.
— Начинай, — разрешил я, откидываясь к стенке, заложив руки за голову.
— Вот нахал! Стриптиз только по праздникам! А сейчас, сэр, извольте выйти!
Я вздохнул, посмотрел на дату на своих часах, сказал:
— Ну, ладно. До седьмого ноября не так долго осталось. Вышел в коридор, бурча: — И не захочешь курить, поскольку вредно для здоровья, а придется…
Еще не вполне представлял себе, насколько бывает вредно. Понял позже.
Тамбур был рядом, я прошел в него, — стук колес усилился, — и действительно достал сигарету. При такой, бьющей через край романтике не закурит только последняя сволочь!
За спиной отворилась межвагонная дверь, стук колес перешел в грохот, но обернуться я не успел. Сильный удар по затылку отбросил меня на зарешеченное стекло. К счастью, входная дверь была, как положено, надежно заперта проводником, поэтому путешествие мое не окончилось раньше времени. Испытав боль, шок, но еще будучи в сознании, я резко обернулся, однако успел увидеть лишь стремительно приближающийся к моему лицу кулак, удар, и все — темнота.
За то время, что был в отключке, успел увидеть сон. Мне снилось, будто я, играя в хоккей, упал на лед и не могу подняться. Видно, слишком много общался с Кисиным в учебке! Лежа лицом на льду, я чувствую холод. Знаю, что надо подняться, иначе обморожу щеку, но продолжаю лежать. Спастись можно только одним способом: напрячься изо всех сил и вырвать себя из объятий Морфея! Морфей, морфий, морфин… Я пошевелился, попытался подняться над столом, на котором, оказывается, лежал щекой, и мне это удалось. Но выпрямить совсем спину не получилось. Руки были связаны. Меж рук была пропущена стойка, поддерживающая стол.