Проводив бывшего моряка и его супругу взглядом, Борисков снова нырнул в палаты на обход. Вынырнул он оттуда только без десяти час и даже чаю не пил.
В час дня у главного входа открывали мемориальную доску академику Петрову. Всем свободным от экстренной работы приказано было там быть. Шел мелкий дождь. Кроме своих было довольно много приглашенных. Прибыл ректор медуниверситета, приехали чиновники из городской администрации, репортеры с телевиденья. Камеры у телевизионщиков были завернуты от дождя в пластиковые пакеты. Говорили речи.
Борисков, когда учился в ординатуре, еще застал академика Петрова при жизни. Тогда это был уже древний человек, настоящий патриарх, совершенно лысый. Ему выделили отдельный кабинет, в котором он целыми днями сидел и что-то писал. Борисков встретил его однажды на автобусной остановке с какой-то большой сумкой, поздоровался. Тот всмотрелся, не узнал, но понял, что это какой-то молодой врач. Потом вдруг сказал: "Увожу вот свои рукописи домой – здесь они никому не нужны". Оказалось, что и этого гиганта вытесняли. Закон природы. Теперь же Петрову планировали создать чуть ли не мемориальный кабинет, хотя Борисков очень сомневался, что создадут. Завтра и забудут, что сегодня говорили. Борисков взялся тогда помочь академику рукописи дотащить, довез до самого дома, даже зашел туда. Это была огромная квартира, загроможденная бумагами и книгами, там были еще антресоли, которые тоже были забиты книгами. От чая Борисков тогда отказался – не было настроения. Помнится, остановился у какой-то старой фотографии на стене, где все были молодыми. Академик, заметив это, зачем-то сказал ему: "Молодость быстро кончается". Борискову тогда в это как-то не верилось. Это тогда казалось отдаленными и непонятными проблемами пожилых людей. У него были свои проблемы. Он тогда только что расстался с любимой подругой, а замены ей долгое время никак не находил. И, в общем-то, так никогда и не нашел.
В связи с этим открытием мемориальной доски вспомнились Борискову поразившие его строчки из воспоминаний одной известной ученой: "Я старалась прожить жизнь так, чтобы не было стыдно за прожитые годы. И что осталось от моих многолетних усилий? Почти ничего!"
По окончании митинга все, немного отсырев, толпой повалили через главный вход в больницу. Начальство направилось в кафе на банкет, а рядовые сотрудники стали расходится по своим подразделениям. Проходя мимо главной больничной доски объявлений, Борисков вдруг заметил внизу маленькое, даже можно сказать крохотное, почти незаметное, но очень приятное извещение на "липучке": "Вновь открылся клуб любителей "Хенесси". И все. Больше ни слова.
Это было объявление для посвященных. Этот "клуб любителей Хенесси" был абсолютно неформальной организацией без какой-либо внутренней структуры. Просто клуб по интересам, или, скорее, без каких-либо интересов. И Борисков был его постоянным членом. Какое-то время они довольно регулярно собирались по четвергам после окончания работы, совершенно разные, никак не зависящие друг от друга просто знакомые люди, и за рюмочкой другой обсуждали разные проблемы. Борисков специально в такие дни приезжал без машины. Пили исключительно подаренные пациентами и очень дорогие элитные напитки. Никогда никакой водки. Только виски, коньяк и текила. И только самые лучшие. Отсюда и появилось это название. Одно время получился некоторый перерыв: то ли не позволяла работа, то ли, что маловероятно, не было напитков. Объявление извещало о том, что клуб снова работает.
Как только Борисков вошел в свое отделение, его тут же вызвали в палату: больному плохо. Пациент, мужчина пятидесяти двух лет, был весь в поту, часто дышал, жаловался на боли в сердце. Сразу же на месте сделали кардиограмму – ничего острого. Тут были ощущения скорее больше от страха: после перенесенного инфаркта, клинической смерти и отделения реанимации этот больной к себе очень внимательно прислушивался и чуть что сразу жал на кнопку вызова персонала. Он даже курить бросил, хотя курил, наверно, лет тридцать и чуть ли не по две пачки в день. Два дня назад его перевели в обычное отделение из реанимации, где он перенес клиническую смерть. Сердце тогда с трудом удалось завести.