— Кассия! — Филипп хватает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу. Теперь в его голосе не осталось и следа нежности. Только злость и угроза. — Приди в себя. Ты все испортишь.
— Я уже всё испортила, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза, — В тот день, когда согласилась на обручение.
Я вырываю руку и ухожу прочь из храма.
— Стой! — Филипп спешит за мной.
— Ты сошла с ума?! Что происходит?! — он догоняет меня, загораживает дорогу, хватает за плечи, встряхивает, будто надеется привести в чувство. — Что я такого сделал, Кассия? Что?! Я любил тебя! Заботился о тебе! Я был рядом, когда тебе было плохо! Я защищал тебя! — он встряхивает меня ещё раз.
Делаю шаг назад, сбрасывая его руки с моих плеч.
— Тебе нужны объяснения? Я все знаю. Все, Филипп.
Он оборачивает на застывшую в зале Вивиан, наверно думает, что дело в ней, вспоминая наш разговор.
— Что она тебе сказала? Она тебе наврала, Кассия. Ты же знаешь Вивиан, она всегда завидовала тебе, и не могла простить, что ты счастливее её. Это всё неправда.
А в кабинете он не оправдывался. Потому что я была уже его собственностью и у меня не было выбора.
И как теперь запереживал, когда ещё не мой муж и когда ему уже ничего не достанется. Как засуетился, забеспокоился, начал искать виноватых.
— Хватит, Филипп. Не трать свое время на ложь. Все кончено.
ГЛАВА 7. Время — река
Кассия
Я бреду до повозок, срываю с головы фату, нахожу праздничный экипаж, который должен был отвезти меня с мужем домой. Но забираюсь в него одна.
Кучер смотрит на меня с недоумением, открывает рот, чтобы спросить, где жених, но я жестом останавливаю его. Мои силы на исходе. Не могу говорить и что-то объяснять.
— Домой, — только и выдавливаю из себя.
Экипаж трогается. Я откидываюсь на бархатные подушки и закрываю глаза.
Возвращаюсь домой свободной.
Мимо проплывают знакомые улицы. Тогда я смотрела на этот же путь и думала о будущем. О том, каким оно будет прекрасным.
Как глупо.
Сейчас я думаю совсем о другом. Сейчас прокручиваю в голове месяцы нашего знакомства, ищу упущенные знаки, намёки, которые не заметила, слова, которым не придала значения. И нахожу их — десятки, сотни мелочей, которые складываются в одну страшную картину.
Почему он не предложил жить у него? Никогда. Ни разу. Даже не заикался.
Меня никогда это не смущало, думала, что так и надо. Ведь любящие люди не делят имущество, не спорят о деньгах, не переживают о том, кто кому что должен. Я думала, что любовь — это доверие.
Мой мозг был выключен. Я не анализировала, не сомневалась, не задавала вопросов. Просто плыла по течению, наслаждаясь иллюзией счастья.
Как же страшно любить. Ты перестаёшь себе принадлежать. Ты отдаёшь себя другому человеку — целиком, без остатка, без страховки. Ты веришь его словам, обещаниям, данным клятвам. Не видишь лжи, потому что она скрыта за красивой упаковкой. Не слышишь фальши, потому что она заглушена стуком собственного сердца.
Экипаж останавливается у дома. Отцовского дома, который я чуть не потеряла.
Выбираюсь из экипажа, едва держась на ногах.
Меня встречают слуги.
Их лица меняются, они понимают, что что-то не так. Экономка прижимает руки к груди, дворецкий замирает с открытым ртом, горничная шепчет что-то, прикрывая рот ладонью.
— Леди Кассия? — экономка делает шаг ко мне, протягивает руку, но я отстраняюсь.
— Потом, — хрипло, — Всё потом.
Я иду к себе в комнату, и каждый шаг даётся с трудом. Лестница кажется бесконечной, ступени уходят вверх, в темноту. Я держусь за перила, подтягиваю тяжёлое платье, борясь с головокружением.
Мне нужно поспать.
В комнате падаю на кровать, даже не разуваясь, не снимая платья.
Похоже, управляющий вызвал лекаря. Мне ночью стало плохо. Магический откат вошел в полную силу.
Я сгорала от жара. Всё тело горело, будто меня бросили в печь. Простыни промокли насквозь, волосы слиплись от пота, губы потрескались и кровоточили. Компрессы не помогали, хотя слуги меняли их каждые полчаса, но жар не спадал. Я металась по постели, то засыпая в тяжелом полубреду, то просыпаясь от собственных криков. Мне чудились голоса — Филиппа, отца, бабушки. Иногда я различала Вивиан — она смеялась где-то в темноте, и её смех был похож на звон разбитого стекла.
Но я, даже будучи в бреду, шептала им только одно: не сметь впускать Филиппа в дом, иначе я всех уволю.