И сейчас, с каким ожесточением он говорил об этом мужчине — Дамиане Монтре. Как горели его глаза при мысли о казни. Он предвкушал, как будет лично присутствовать, когда темному магу отрубят голову.
— Я пойду к себе, — выдавила я наконец, поднимаясь с дивана.
Ноги дрожали, а голова кружилась, но я заставляла себя дышать ровно, двигаться плавно, не показывать слабости.
— Кассия, — он схватил меня за локоть, останавливая. Наши взгляды встретились. — Ты же будешь хорошей женой? — спросил он, и в голосе его прозвучала сталь, прикрытая бархатом. А у меня по коже побежали мурашки от страха, вспоминая его пальцы не на руке, а на моей шее.
И это был даже не вопрос.
Что я смогла так это просто кивнуть.
Филипп довольно улыбнулся. Отпустил мой локоть, даже погладил по руке, будто извиняясь за грубость.
— Вот и умница, — сказал он, возвращаясь к своему бокалу. — Завтра мы идем в Совет, ты не забыла?
— Я помню, — ответила глухо.
— Вот и хорошо, — сказал он, отворачиваясь к окну, — Иди отдохни, дорогая. Ты слишком распереживалсь из-за пустяков. Завтра важный день, тебе нужны силы.
Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на улицу, где за окном сгущались сумерки, фонари уже зажглись, отбрасывая на двор дрожащие желтые круги.
Его маска любящего мужа сидела так идеально, что я сама почти поверила. Почти. Но теперь я знала, что скрывается под ней. Я видела его настоящего. Его истинное лицо, его гнилое нутро.
В этот раз я не заговорила, не потребовала развод, не торговалась голосом…
Может, это все мне почудилось…
Я покосилась на часы. Шагнула к выходу, но остановилась около них. Семь часов ровно показывали другие часы на камине. А в этих что-то в них щёлкнуло, заскрипело, будто пытаясь прийти в движение, словно они хотели заработать, но не смогли. Я испуганно дернулась.
Часы молчали.
И в этот момент я кое-что вспомнила… Бабушка, когда я была совсем ребенком рассказывала мне сказки… Теперь они мне казались не просто выдуманными словами…
Теперь они звучали как пророчество.
Слова, которые когда-то казались мне просто красивыми сказками для маленькой девочки, вдруг обрели почти осязаемую реальность.
Бабушка рассказывала о даре времени — древнем, почти забытом, который просыпается в крови избранных в момент смерти. О том, что такие люди могут возвращаться в прошлое, переигрывать судьбу, менять будущее.
— Время — это река, Кассия, — говорила бабушка, гладя меня по волосам. — Оно течёт в одном направлении. Но те, у кого есть дар, могут бросить в эту реку камень. И вода разойдётся кругами. А потом сомкнётся, но уже не так, как прежде. Главное — не бояться кругов. И не пытаться остановить реку.
— Почему?
— Потому что река — это жизнь. А если остановить жизнь, останется только смерть.
Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. От ее тона у меня по спине пробежали мурашки.
Это была моя любимая сказка. Но я и подумать не могла, что такое возможно по-настоящему.
Я ведь тогда спрашивала почему мы так не можем теперь, ведь в нас сильная дракоья магия.
— Всему свое время.
— Я не понимаю. Почему нельзя сейчас? Почему нужно ждать? Это же такой дар! Можно исправить любую ошибку! Можно вернуть тех, кого потерял! Можно…
— Время само знает, когда и кому дать шанс, — перебила меня бабушка, и голос её стал серьёзнее, строгим. — Не всё в этом мире решают люди, Кассия. Есть силы древнее нас, древнее магии, древнее драконов. И они не терпят суеты.
Я тогда не согласилась. Помню, долго спорила. Меня ужасно не устраивала несправедливость. Почему нужно ждать, пока река времени сама решит, кому бросить камень?
— Если этот дар будет у каждого, — начала я, но бабушка покачала головой, и я замолчала на полуслове.
— Если этот дар будет у каждого, — повторила она, и в голосе её зазвучала печаль, — Мир рухнет. Представь, Кассия, что каждый сможет возвращаться в прошлое и менять его. Каждый захочет исправить свои ошибки. Каждый захочет отомстить. Каждый захочет вернуть ушедших. Что тогда останется от настоящего? Его просто не будет. Время распадётся на тысячи осколков, и никто уже не сможет собрать его заново.
Мне не нравился этот ответ. Он был слишком взрослым, слишком сложным, слишком… правильным. А я хотела, чтобы было просто. Чтобы дар был у всех. Чтобы можно было вернуться и сказать то, что не сказала, сделать то, что не сделала, спасти того, кого не спасла.