Во взгляде равнодушных узких глаз не было ни грамма сочувствия.
– Экая у тебя душа нежная, чфеварец. А что ты думал, когда стрелял в беззащитный борт «Ийона Тихого»? Который твой же прокол от огня прикрывал?
– Что значит – прикрывал прокол? – не понял он.
– Однако, кое-кто знал, где ты выйдешь из ГС-перехода, чфеварец. И поджидал тебя там, чтоб ударить.
– Нет! – Голос окончательно сел. – Координаты выхода знал только адмирал Ен Пиран. Он никому не выдал бы…
Свет померк перед глазами. До капитана дошло.
– Он и не выдал, однако. Просто подошёл на удобную позицию и стрелял по тебе. Ты бы не сидел сейчас передо мной, чфеварец, если бы Принц с Ассасином не подставили под удар наш крейсер. Они держались всё то время, что ты колупался в проколе на своём тормозном драккаре. А ты, тварь, что сделал?
– О Безликие Боги, – прошептал Ка Дин Хет. Он ведь мог бы и не выйти из перехода, сгинуть в чёрной дыре. И кто знает, что ещё в неё засосало бы…
– Однако, говно твои Безликие Боги, – отрезал землянин. Отвернулся к пульту и молчал уже всю дорогу.
Спустя восемнадцать дней эвакуацию объявили законченной. Ещё бежали к последнему шаттлу какие-то голодранцы с криками «Подождите!», но переодетых колдунов среди них было больше, чем людей, да и люди – сплошь жертвы тьмы. Брат Антоний распорядился задраить люк и стартовать. Планета осталась внизу ожидать своей судьбы.
– Ты славно потрудился, сын мой, – сказал ему кардинал Натта, пожелав увидеть монаха сразу после его возвращения на крейсер. – И пусть во Христе ты недавно, но дух твой крепок и вера тверда. Я думаю, ты сможешь стать настоятелем храма. Что скажешь?
– Я… – Он коротко вздохнул. – Я недостоин, ваше высокопреосвященство.
– Все мы недостойны перед Богом. – Джеронимо Натта философски пожал плечами. – Но ты совершенствуешься, а это уже немало. И я повелеваю властью, данной мне Патриархом Запада, его святейшеством Бенедиктом XXV: поезжай на Хао, брат Антоний, и принимай первый храм. Вряд ли кто-то справится с этим лучше тебя, сын мой.
– На Хао, ваше высокопреосвященство? – переспросил он. Вот это неожиданность! – Я… постараюсь оправдать ваше доверие.
– Я и не сомневался. Благословляю тебя, брат Антоний. – Он перекрестил мересанца. – Идём в рубку, я представлю тебя координатору т’Лехину. А потом ты возьмёшь бот и отправишься на его флагман.
Отпустив мересанца, Джеронимо остался в рубке. Вот он и наступил, час «Х».
– Готовность номер один, – приказал он.
Пилоты застыли в креслах, члены команды быстро занимали свои места согласно боевому расписанию. Он знал, что его приказ передали на другие корабли, и т’Лехин дублирует его своим людям, а Мрланк – своим. Координаторы и их уполномоченные бросают утренний кофе, или реттихи, или что у них там, и спешат в «зрительный зал», к экранам. Хантский дредноут зашевелился – видно, поймал волну и понял: началось.
– Все помнят схему? – осведомился Джеронимо.
С кораблей стали приходить подтверждения. Чёткие, уставные – от земных крейсеров и, как ни странно, мересанцев. Впрочем, почему странно? Мересанцы – ушлые вояки.
– Мы тут не склеротики, – отозвался адмирал Мрланк, как всегда, демонстрируя свою независимость. Мол, ты, церковник, мне не начальник. Но, если не брать в расчёт внешнее, на вампира можно было положиться не меньше, чем на мересанцев. Привычный к боям и на изумление неподвластный дьяволу.
– На позиции, – отдал приказ Натта.
Схематические изображения на голограмме изменились, показывая активные двигатели. Корабли стали расходиться. Движение светлых точек было видно и на экране, только там лишь спецы-пилоты ориентируются как следует, а голограмма наглядна и понятна даже дилетанту. Впрочем, Джеронимо не считал себя дилетантом. Он успешно исполнял обязанности главнокомандующего всё то время, пока Максимилиансен был в отставке. Не стоило и возвращать его: ничем хорошим не кончилось. Теперь Джеронимо Натта назначен приказом координатора отвечать за эту операцию. Именно он представляет здесь Землю. Но вместе с тем – Небо. Он – карающая длань Господа, что простёрлась ныне над этим миром.
Прячась в тенях, колдун с ненавистью следил за огоньком шаттла, идущего вверх от планеты. Будь его воля, он разбил бы эту летающую коробку о камни и насладился бы воплями умирающих и ошмётками их визжащих в ужасе душ. Но коробка не желала слушаться, не отзывалась. Мерзкие людишки заколдовали её. Она была полна жертв, а он не мог до них дотянуться. Горячее невидимое покрывало, окружающее их, сжигало сплетаемые нити тьмы, не давало пробиться. Туда, наверх, ушло множество таких коробок, огромных летучих консервов, начинённых сладкими душами. Твари, явившиеся из другого мира, задумали лишить колдунов их жертв. А ведь тот жирный человечек, несостоявшаяся жертва, предупреждал. Он говорил о мерзости, что приходит с неба, но колдунам было неинтересно слушать жалкую букашку, единственное предназначение которой – стать жертвой и тем самым принести удовольствие истинным хозяевам этого мира. Он упорно не желал становиться жертвой. Он принёс десятки и сотни жертв вместо себя, и колдун снизошёл к тому, что он бормотал, и сплёл паутину из нитей тьмы для мерзости, обитающей в небесах. У этой мерзости не было имён – или же толстый слизняк просто не знал их, всё равно. Наслаждение не могло быть полным. Но каждое трепыхание паутины отзывалось сладкой музыкой внутри. А потом струны стали рваться, и музыка превратилась в какофонию. Он снова плёл, но нити сгорали…