Ему было тогда уже всё равно, он шёл навстречу смерти. Тем не менее он не хотел топить Василису. И он почти сумел замять, утрясти инцидент, но Церковь начала следствие по факту вмешательства дьявола и вытащила на свет всё, что, как они считали, удалось скрыть.
– Я верю, – ответил он спокойно. – И не испытываю к вам ненависти, Ткаченко, как не испытывал её и раньше.
– Ракета – не моя вина. Но я виновата перед вами в ином. Я… говорила вам ужасные вещи. В действительности я этого не думала. Моим языком и телом словно владел кто-то другой.
– Вы были одержимы демоном, – уточнил Йозеф. – Мне объяснили, не трудитесь оправдываться. Дьявол использовал вас как инструмент, и вы не в ответе за поступки, совершённые в том состоянии. Даже если вы запустили ту ракету, это ровно ничего не меняет.
Так говорил и кардинал Натта, отпуская её невольные прегрешения. Не вина твоя, а беда. Бог простит, верь в Него и впредь будь стойкой. Но главнокомандующий Максимилиансен, вернувшийся на свой пост, заявил, что не имеет права оставить подобное без последствий. Её отстранили от капитанской должности. Это не было бы так обидно, если бы сам Максимилиансен не поддался дьяволу. Он, очищенный от подозрений, на своём месте, а она, опозоренная, вынуждена искать себе работу – разве это справедливо? Пойду в проститутки, как советовала мама, сердито подумала она. Потом поостыла. Панель её не прельщала, да и профессиональные навыки лежали в другой области.
– Я не держу на вас зла, Ткаченко. Мне кажется, вы могли уже в этом убедиться.
– Тогда, – она решительно вздохнула и наконец опустилась на стул, – тогда давайте начнём всё с начала. Помните, вы поили меня шампанским? Оно было прекрасным. На самом деле мне очень понравился тот ужин. И вы вели себя, как джентльмен. Вы помогли моему крейсеру, вы сделали всё, о чём я просила, сделали больше, чем были обязаны. Вы угощали меня, и говорили мне комплименты, и намекали на приятные вещи… А я оказалась дурой. Я была не в себе, Гржельчик, и я столько раз об этом жалела, что со счёта сбилась. Может быть, мы продолжим с того момента? – Она посмотрела вопросительно, с неуверенной улыбкой. – Раз так удачно сложилось, что вы мужчина, а я женщина?
Йозеф отвёл глаза. Понять и простить – одно, стремиться к близости – совсем другое. Тогда, на орбите Рая, всё сложилось один к одному: и шнурогрызки эти, и ощущение опасности и общности одновременно, и непосредственность Васи… Момент ушёл, остались лишь тянущие воспоминания о нём, отравленные памятью о том, что произошло позже.
– Видите ли, Василиса, – произнёс он, вымучивая слова, – все люди – либо мужчины, либо женщины, так уж Богом устроено. Согласно комбинаторике, вероятность встречи мужчины с женщиной – пятьдесят процентов. Согласитесь, это не повод превращать встречу в нечто большее.
Лицо Василисы застыло.
– Я сказал, что прощаю вас, – повторил он мягче, – и это правда. Но я не стану лгать, будто люблю вас или желаю. Не надо лишнего, вы ведь тоже меня не любите.
Она сглотнула.
– Ладно. Вы правы, забудем об этих глупостях. – Она переложила ногу на ногу. – Давайте поговорим о деле. У вас есть вакансии пилотов. А у меня есть необходимая квалификация, документально подтверждённая. Что скажете?
Йозеф издал невнятный горловой звук.
– Вы что, хотите перейти на «Ийон Тихий»? А как же «Дарт Вейдер»?
– У «Дарта Вейдера» теперь другой капитан, – спрятав обиду на это обстоятельство, ответила она. – А меня Максимилиансен вышвырнул, как нагадившую кошку! – Терпения хватило ненадолго, обида все-таки прорвалась. – Забыв о том, что и он обделался!
Йозеф помолчал и согласился:
– Да, это нечестно.
– Возьмёте меня?
– Нет.
– Нет? – воскликнула она. – Почему?
Он вздохнул. Неужели обязательно надо объяснять?
– Василиса, это «Ийон Тихий». Крейсер, в который вы стреляли, неважно, как и почему это произошло. Половина экипажа была готова стрелять в ответ, треть не доверяет вам и сейчас, когда всё выяснилось. У нашего разговора в коридоре, если его можно так назвать, были свидетели, и мало кто не знает о том, как вы со мной обошлись. Большинству всё равно, были вы одержимы при этом или нет. Это ваша рука нанесла удар, у демона нет своих рук. Вас здесь не любят, Ткаченко – не как женщину, а вообще. Очень сильно не любят.
– Но вы можете приказать…
– Я могу приказать, чтобы вам не устроили «тёмную». Но я не вижу, каким образом мог бы запретить объявить вам бойкот со всем соблюдением формальной вежливости. Я не возьму вас на «Ийон», ради вашего же блага.