Бабка вышла, разминувшись в дверях с Нгири Хобондой. Группа компаний «Экзокристалл» продолжала сотрудничество с тем же самым охранным предприятием, и команда Нгири, как временно находящаяся не у дел, получила назначение на Мересань. Захар не был против: охранники несли службу добросовестно, а что отступили однажды перед мересанским десантом – так они же не боевое спецподразделение. А потом пожалел. Надо было просить другую команду. Да, у него претензий к Хобонде и его людям не было, но у того к нему – судя по всему, были.
Нгири господина Зальцштадтера уважал. Уравновешенный, хладнокровный человек, умеющий принимать неприятные решения и не теряющий голову в опасности – и не скажешь, что штатский. Вот только грызла начальника охраны обида. Не мог он простить директору, что тот отдал ласковую гъдеанку райскому капитану. А его, Нгири, даже не спросил! Разве Зальцштадтер протянул ей руку, вывез с погибающего Нлакиса? Разве у него на коленях она сидела в беспилотнике, где для неё не было предусмотрено места? Так с какой радости он ею распорядился, да к тому же столь бездарно?
По всем человеческим понятиям, Зальцштадтер обошёлся с Нгири несправедливо. Но печаль в том, что формально предъявить директору было нечего. Гъдеанка ему не жена и не невеста, мало ли кто кому нравился. Работница рудника с птичьими правами, а как поступать с гъдеанскими работниками – решал Зальцштадтер. Он решил оставить их на планете, и Нгири, сделав ему наперекор, мог бы и взыскание схлопотать, и чёрную метку в характеристику – а это верное разжалование. А потом он решил отдать её вампиру, будучи в своём праве. И что Нгири может с этим поделать? Только молчать в тряпочку да надеяться, что гъдеанка, по крайней мере, жива.
– Что у вас, Хобонда? – спросил Захар, переломив пирожок.
– Скоро будут гости, господин Зальцштадтер, – сообщил он скупым деловым тоном.
– Издалека? – Захар поднял бровь.
– С соседнего континента. К нам летит райский аэромобиль.
– Вот как. – Захар медленно покивал, скорее не начальнику охраны, а самому себе. – Хотят установить дипломатические отношения? Занятно.
Тсетиане даже не пытались. Нелогично. Слишком уж далеко, да и тем для обсуждения не предвидится.
– Сколько до прибытия?
– Около двух часов, господин Зальцштадтер.
– Встретьте, – распорядился он. – Вежливо и радушно. И сразу доложите мне.
– Разрешите исполнять?
Времени навалом. Захар покрутил в руке выпечку бабушки Вилтинь.
– Хотите пирожок, Хобонда?
– Нет, господин Зальцштадтер. – Голос бесстрастный и ровный. – С вашего позволения, я вернусь к своим обязанностям.
За начальником охраны закрылась дверь. Захар вздохнул. Он регулярно пытался наладить отношения с Хобондой, сделать их чуть менее официальными – хотя бы такими, какими они были на Нлакисе. И всякий раз – как горох об стену.
Попросить у фирмы другого начальника охраны? Так ведь повода нет. Хобонда отменно вежлив и исполнителен, его подчинённые старательны и подтянуты. Он настоящий профессионал, у него везде порядок и контроль. Они прекрасно сотрудничали на Нлакисе. И вот тебе на – будто чёрная кошка пробежала.
Гъдеанка, одетая, примостилась на уголке кровати и заплетала мокрую косу. Уже помыться успела. Это Йозефу понравилось. Делить постель с нелюбимой женщиной куда ни шло, но с неопрятной – полные кранты. Она посмотрела на него робко, словно выбирая между надеждой и отчаянием.
– Остаёшься на «Ийоне», – сказал он.
Она выронила расчёску, лицо призрака озарилось неуверенной улыбкой, враз преобразившей её – из худосочной плаксы почти в красавицу. Она обхватила его колени, прижалась к ним лицом.
– Спасибо, господин адмирал! – Шёпот такой, словно сейчас разрыдается от радости.
– Я соврал Мрланку. Сказал, что люблю тебя, что ты – женщина моих грёз. Это не так, и я виноват перед ним. Но, думаю, ты меня не выдашь.
– Не выдам! – клятвенно пообещала она.
– Надеюсь, тебя не обижает моё отношение? Судя по всему, между нами сегодня что-то было и, вероятно, после будет, если ты не против, но я тебя не люблю.
Она не расхохоталась истерически лишь потому, что на хохот не было сил. Никто и никогда не любил её, и никто не спрашивал, не обижает ли её это. Что на родине, что у врагов, её чувства были всем безразличны. Этот землянин впервые обратился к ней, как к человеку, а не как к живой табуретке или говорящему унитазу. «Если ты не против»… До сих пор и мысли не допускалось, что она смеет быть против и что это может иметь какое-то значение.