- Ты это читал, Язи Ро? - спрашивает Дэвидж, указывая на рукопись.
Я отвлекаюсь от мыслей о прошлом и гляжу на человека. Он пристально меня разглядывает.
- Да, по пути сюда.
- А тебе полагалось это читать?
Мне трудно удержаться и не пожать плечами.
- Не знаю.
Он переводит взгляд на рукопись, приподнимает брови.
- Что, если твое любопытство повредит талме?
Я сажусь, вытягиваю ноги к огню, скрещиваю на груди руки.
- Значит, талме не бывать. А вдруг ей, наоборот, повредило бы, если бы я этого не прочел? Или талма вообще не зависит от того, читал я это или нет?
Дэвидж улыбается и говорит на правильном дракском:
- Почему ты так безжалостен к чадам своим, Ааква? - Видя мое недоумение, он объясняет: - Это из "Кода Овида". "Предания об Ухе". - У него такой вид, словно я - это не я, а трехголовый урод. Он опять переходит на английский: - Возможно ли, Язи Ро, что ты не знаком с Талманом?
Я вспоминаю свой амадинский английский и выпаливаю:
- Более чем возможно, дядюшка, заруби это на своей морщинистой заднице!
Из глубины пещеры доносятся хлюпающие звуки. Дэвидж оборачивается на ребенка, которому положено спать.
- Раз тебе не спится, Гаэзни, берись за шитье.
- Я сплю, дядя, сплю. - Отпрыск Тай давится от смеха. - Просто мне приснился плохой сон.
Но его разбирает такой сумасшедший хохот, что проходит всего несколько секунд - и он уже не может сдержаться. Сбросив одеяло, хохочущий Гаэзни куда-то выбегает. Дэвидж с улыбкой закрывает рукопись.
Я упираюсь локтями в подлокотники кресла и от стыда жмурю глаза. Напрасно я позволил себе унизить учителя в глазах ученика, пусть даже учитель - человек. Дождавшись, чтобы стихло эхо детского смеха, я обращаюсь к человеку:
- Прости меня, Дэвидж, за то, что я назвал тебя "дядюшкой". Как только мы покончим с этим, - я показываю на рукопись у него на коленях, - я улечу. Ты не виноват в том, что я здесь нахожусь. Постарайся не делать положение еще хуже, чем оно есть, - это ни к чему.
Человек кивает и снова смотрит на рукопись.
- Не советую тебе торопиться с отъездом, Язи Ро. Таких пройдох, как овьетах, я еще не встречал. Если Джерриба Шиген считает, что шанс установить мир на Амадине существует, я постараюсь оправдать его надежды. Так что давай сотрудничать, пока оба не решим, что дело безнадежно. Согласен?
- Хорошо.
- Вот и отлично! - Человек встает и потягивается. - Значит, так, Язи Ро. Откровение священно. То, что ты мне доверишь, я никогда не повторю без твоего разрешения. То, что я доверю тебе, ты никому не расскажешь без моего разрешения. Идет?
- Идет.
Он садится на корточки у огня, подбрасывает туда полено, что-то ищет глазами в глубине пещеры, снова смотрит на меня.
- На самом деле прозвище "дядя Уилли" меня совершенно не злит.
- Почти все члены рода Джерриба твердили мне, что ты ненавидишь это прозвище, - отвечаю я удивленно.
Он разводит руками, поднимает глаза к дыре, в которую уходит дым, и корчит гримасы, подыскивая слова.
- Нужно же детям как-то поддевать взрослых! Ты меня понимаешь?
Я отрицательно кручу головой.
- Твой родитель жив?
Его вопрос выбивает меня из колеи. У меня перехватывает дыхание.
- Нет, Язи Аво умер, когда мне еще не исполнился год. - И я тихо сообщаю ему самое постыдное о себе: - Я так ничего и не узнал о своем роде.
Дэвидж понимающе кивает, встает и опускается в свое кресло, чтобы собраться с мыслями, глядя в огонь. После затянувшейся паузы он хмуро спрашивает:
- О чем мы беседовали?
- О дядюшке Уилли.
- Верно, - кивает он. - Для нескольких поколений рода Джерриба, от предка по имени Заммис до Гаэзни, а также для потомков Эстоне Нева и детей родовых слуг я остаюсь товарищем по играм, другом, учителем, тюремщиком. Дети всегда стремятся к своеволию и отвергают порядок. Для них я тюремщик, мешающий им развернуться - например, взлететь со скалы на мысу, а не ухнуть вниз.
- С этой скалы? - Я указываю на океан.
- Да, с этой самой. У Шигги даже были крылья его собственного изготовления. У меня был единственный способ не дать этому эксперименту осуществиться - позволить Шигги его провести, только для первого полета ему пришлось использовать менее опасное возвышение, чем эта гибельная скала. Он улыбается своим воспоминаниям, но через мгновение возвращается к действительности.
- Итак, моя первоначальная функция - тюремщик-надсмотрщик. Потом они начинают видеть во мне учителя, друга, товарища по играм. Это в общем. Но каждый все-таки помнит, как я портил им удовольствие, как оказывался прав, доказывая их дурость.
Я заканчиваю за него:
- Позволять им называть тебя дядюшкой Уилли и создавать у них впечатление, что ты при этом скрежещешь от гнева зубами, - простой и безобидный способ дать им отомстить ненавистному надсмотрщику.
- Правильно.
- С Эстоне Фалной было как со всеми?
- Ты слыхал эту историю? - Дэвидж усмехается и качает головой. - Фална был другой. Ему мало было невинной мести. Ему хотелось извести меня под корень. Сколько хитрости, сколько упорства! Его родитель погиб на Земле. Ты знаешь об этом?
- Нет.
- Эстоне Ойнех входил в дипломатическую делегацию Палаты драков. Произошло межрасовое столкновение, толпа распоясалась, и ее жертвой стал Ойнех. Все произошло на глазах у Фалны. Ему не было тогда и года.
Я чувствую, как мое сердце стискивают ледяные пальцы действительности.
- Я тоже лишился родителя, когда мне еще не было года. Я был свидетелем его смерти.
В глазах Дэвиджа читается сострадание.
- Суровое взросление. - Он смотрит на пламя. - Эстоне Нев привез Фалну сюда, и я взял его к себе в пещеру. Потребовалось пять месяцев, чтобы ему перестали сниться кошмары. Я чертовски горд Фалной. Жаль, что я не присутствовал при прохождении им ритуалов. - Он снова открывает рукопись. Тут, у костра, и там, сзади, где прячется Гаэзни, есть чем подкрепиться. А я еще поработаю с этим. - Он переворачивает страницу и приступает к следующей.
Меня гложет тоска: я чувствую пустоту и завидую дракам, познававшим Талман с помощью этого человека. Приступ тоски всегда начинается с боли: все должно было сложиться по-другому. Гаэзни, сыто утирая рот, машет мне рукой и снова залезает в постель, накрываясь с головой, - счастливчик, обласканный любящим дядюшкой.