Фея тоже была недовольна. Жестоко держать несчастных детей взаперти, считала она. По нятно, что снаружи, вне школьных стен их подстерегает смертельная опасность, но внутри-то пусть бы побегали, что за беда?
— Смеёшься, крошка? — возразила Агата. — Дети сильно взбудоражены, нам с мистером Коулманом вдвоём за такой оравой не углядеть. Хочешь, чтобы они разнесли всю школу?
— Вот именно! — горячо поддержал Веттели. — Ведь они, упасите добрые боги, могут сломать авокадо! Хочешь, чтобы меня сжил со света Кит Мармадюк Харрис?
— Всю не разнесут. Сторона-то другая! — возразила ведьме Гвиневра, отчего-то игнорируя и грозного Мармадюка, и его любимое растение. — На неё проецируется только половина вашей обстановки.
— Ну, значит, разнесут половину. Да ещё увязнет кто-нибудь в зеркалах, вызволяй потом. Сама же знаешь, как оно бывает.
— Ты на что намекаешь? Это не я, это моя бабушка… — возмущённо начала Гвиневра, но перебила сама себя, озарённая новой идеей. — Интересно, что ваши пленники станут делать, если у них возникнет нужда?
— Какая? — машинально переспросил Веттели, на мгновение потерявший нить разговора — его отвлекло некрупное серенькое существо, разложившее прямо на полу посередь коридора пасьянс «гарем султана» и увлечённо ползающее над ним, задрав кверху мохнатый упитанный зад.
— Великая либо малая, — растолковала фея, ухмыляясь.
— В кладовой есть вёдра, пустые банки для солений, цветочные кашпо и несколько больших парадных ваз, — заметил смотритель, дотоле в спор не вступавший. — Как-нибудь наберётся по одной ёмкости на спальню. Я позднее разнесу.
Ему тоже отчаянно не хотелось, чтобы дети без присмотра шастали по изнанке Гринторпской школы, ради этого он готов был пойти на жертвы. Обычно к парадным вазам, выставляемым в зале по поводу больших торжеств, воспитанникам не дозволялось даже приближаться, не то что их, скажем так, осквернять.
— Для меня долго оставалось загадкой, отчего большинство человеческих детенышей склонно ненавидеть свою школу, — изрекла Гвиневра с укором. — Теперь я, кажется, начинаю понимать. Если бы кто-то на несколько часов запер в четырёх стенах МЕНЯ… Э-э! Берти, а ты куда собрался? — вдруг заволновалась она.
— На свою сторону, к Эмили. Чего она там одна?
— Не ходи, — фея влетела и повисла прямо у него перед носом, будто желая заступить путь. — Не смей!
— С какой стати? — искренне удивился Веттели.
— Тебе может грозить опасность!
— Какая?!
Гвиневра упёрла руки в боки.
— Что-то ты сегодня плоховато соображаешь, радость моя. На кого, скажи на милость, охотится этот ваш маниакальный убийца? — спросила она, и сама ответила на свой вопрос. — Он охотится на молодых людей. И кто, по-твоему, окажется самым молодым человеком в школе после того, как вы спровадили на нашу сторону всех ваших учеников?
— Но я же не ученик, — возразил Веттели, только чтобы её успокоить; на самом деле опасность была вполне реальной. — Я… — он хотел сказать «я учитель», но как-то язык не повернулся. Нет, не воспринимал себя майор Анстетт в учительском качестве и, пожалуй, правильно делал. — Я уже давно взрослый человек.
— Ты слишком хорошо сохранился! — бросила ему фея, а себе под нос пробурчала: «Давно взрослый, скажите пожалуйста! А сам из мантии не вылезает, чтобы с учениками не путали! Между прочим, идиотик рассыльный тоже был взрослым человеком! Да как бы ещё не постарше тебя».
— Ну, спасибо, сравнила!
— Правильно сравнила! — фея была настроена очень воинственно. — Ты недалеко от него ушёл, если не осознаёшь, какая опасность тебе угрожает.
— Ах, да всё я прекрасно осознаю, — вынужден был признать Веттели. И вдруг понял, и обрадовался. — Ведь это нам даже на руку! Убийца станет охотиться на меня, я на него. Это называется «ловить на живца» — старый полицейский приём.
— А если он убьёт тебя прежде, чем ты его? — голос Гвиневры сделался ещё более возмущенным. — Ты ведь не можешь полностью исключить такую возможность, правда? Это ужасный риск!