— Ничего, — сказал Веттели твёрдо, то ли Фаунтлери, то ли себе самому. — Главное, все живы. Остальное как-нибудь образуется. Может быть. Когда-нибудь.
Парень тихо выскользнул из класса.
После этого разговора Веттели решил: хватит. Кто дал ему право огорчать своими страданиями тех, кому он не безразличен? Пора взять себя в руки. Всё-таки он не настоящий тилвит тэг, чтобы зачахнуть носом в стену от душевной тоски. Как бы ни была плоха жизнь, смысл в ней всегда можно найти. А в их с Эмили случае он очевиден — месть. Проклятый убийца должен сполна заплатить за всё: и за отнятые жизни, и за разрушенные. Вот тогда и он, лорд Анстетт, сможет спокойно, с полным правом последовать примеру несчастного лорда Лоэргайра. Но не раньше!
Так он себе сказал и решительным шагом направился на кухню — без этого продолжать дальнейшее существование было бы затруднительно, он уже сутки ничего не ел.
«О-ох! Слава добрым богам! Одумался!» — облегчённо вздохнуло в голове. Кажется, он научился непроизвольно улавливать безмолвную речь.
Повариха Делия, та самая, котрую няня ругала «росомахой», была очень добросердечной женщиной и обожала, когда обитатели гринторпской школы приходили выпрашивать еду в неустановленное время. Вот только случалось это нечасто.
В Эрчестере Веттели, сколько себя помнил, всегда ходил полуголодным. Воспитанников самого привилегированного учебного заведения королевства кормили откровенно плохо. Но не потому, что эрчестерское руководство экономило на питании и наживалось за счёт детей — боги упасите вас такое подумать! Скудный рацион был обусловлен, в первую очередь, нежной заботой о здоровье питомцев. Специально приглашённые учёные светила из столицы математически рассчитали, какое именно количество питательных веществ потребно растущему организму, а какое способно причинить вред, и школьные повара из самых лучших побуждений свято следовали их мудрым рекомендациям. А в эрчестерском отделении полиции всякий раз удивлялись, когда к ним приводили очередного отпрыска благородной фамилии, умыкнувшего булочку с прилавка или бутыль молока от чужого порога. Такое поведение будущих пэров, сэров и членов палаты лордов расценивалось как проказы испорченных мальчишек и каралось очень строго, вплоть до отчисления, жалобы на голод никто не слушал: «Глупости, молодой человек, вы не могли хотеть есть сразу после пятичасового чая! Вашему озорству нет никакого оправдания! Стыдитесь!»
К счастью, в Гринторпе всё было иначе. Размер порций здесь устанавливали исходя из житейского опыта, а не научных рекомендаций, а если кому-то из учеников вдруг случалось проголодаться, достаточно было заглянуть на кухню, чтобы получить знаменитую медовую плюшку или свежий сэндвич вкупе с сердечным напутствием: «Кушай, деточка, кушай на здоровье!».
Когда же в роли особо голодающих оказывался кто-то из учителей, умилению поварихи не было предела, встречала их как дорогих гостей. Под её бдительным оком («Кушайте, кушайте! Вы и вчера весь день пропустили, и сегодня на завтрак не пришли! Разве так можно? Вон какой бледный! Ваша няня, мисс Феппс, непременно вообразит, будто в нашей школе вас морят голодом, уж я её знаю…») Веттели пришлось очень плотно пообедать, хотя аппетит быстро пропал, ел едва ли не через силу.
Помятый — наверное, в него что-то заворачивали — лист «Эльчестерского вестника», оставленный кем-то на кухонном подоконнике, он заметил в тот момент, когда чах над тарелкой с рагу по-эйрски. Газеты он не любил, обычно не читал и теперь не собирался. Только по чистой случайности его взгляд упал на объявление в траурной рамке, сообщающее о том, что в собственном имении, после тяжёлой и продолжительной болезни, на восемьдесят шестом году жизни скончался некто Уильям Годдар, эсквайр. Годдар, Годдар… Имя показалось знакомым и почему-то заставило насторожиться. Где-то оно ему уже встречалось.
Ещё не понимая, что его так взволновало, Веттели взял пованивающий рыбой листок в руки, изучил. Газета оказалась совсем старой — двухнедельной давности. 2 декабря, понедельник. Как раз в тот день лейтенант Токслей сообщил о смерти своего бедного дядюшки, землевладельца из Эльчестера. Других некрологов в газете нет. Значит, Уильям Годдар, эсквайр — это и есть покойный дядюшка Токслея… Да, но откуда ему известно имя «Годдар»? Лейтенант его точно не называл. Где же он мог его слышать?.. Нет, не слышать! Видеть. Попадалось оно ему на глаза, кажется в школьных документах, больше, собственно, негде было..