Осенённый этой догадкой, Веттели устремился в канцелярию. Но снова копаться в бумагах ему не хотелось, решил наудачу спросить у секретарши, не говорит ли ей что-нибудь это имя?
Та неспешно отложила в сторону бесконечное вязание, поправила очки в некрасивой толстой оправе, не глядя извлекла из шкафа папку, протянула ему с видом безграничного превосходства секретарского сословия над простыми смертными.
— Разумеется, говорит. Уильям Годдар, эсквайр, единственный родственник и опекун нашего покойного Мидоуза. Тоже уже покойный. Между прочим, скряга, каких мало, не тем будь помянут. Доход имел хороший, числился в попечительском совете, но средства жертвовал просто смешные. И бедному мальчику не давал ни пенса наличными, только оплачивал школьные счета, и то с задержкой… — поведала она и осведомилась строго: — А почему он вас заинтересовал? Это связано с убийствами?
Взгляд у неё был очень строгий, и Веттели ответил честно.
— Пока не знаю. Не думаю. Просто случайно прочитал некролог. Но… Скажите, миссис Йейтс, вам случайно не известно, как звали покойного дядюшку мистера Токслея?
Она недовольно повела плечом.
— Дядюшку? Разумеется, нет. Третья степень родства в анкетах не указывается, тем более, в учительских.
— Но может быть, он упоминал его случайно, в разговоре? — проявил настойчивость Веттели.
— Не упоминал, — отрезала миссис Йейтс. — И вообще, с какой стати мистеру Токслею вступать со мной в разговоры о своей дальней родне?
Похоже, её раздражали вопросы, на которые она не могла дать быстрого и чёткого ответа. Люди подобного склада любят знать всё обо всех… Ой, люди ли?
— А что вы на меня так смотрите, юноша?
А смотрел он «так» потому, что вдруг обнаружил: на самом деле миссис Йейтс к человечьему роду имеет отношения не больше, чем мистер Коулман или Гвиневра. Серокожая, морщинистая, одета в зелёное — кажется, таких называют мшанками. Да, необычный контингент подобрался в Гринторпской школе! Интересно, случайность это, предопределение свыше, или директор Инджерсолл нарочно подыскивал сотрудников из числа иных рас?
Захотелось пойти, привычно поделиться открытием с Эмили. Но вспомнил — и стало горько.
И это было только начало, скоро сделалось ещё горше.
Двое шли по коридору, держались за руки, как первокурсники на прогулке. Она улыбалась так, как прежде улыбалась одному только Веттели — нежно, чуть иронично, чуть виновато. Он смотрел на спутницу преданными глазами, от счастья превратившимися в два огромных сияющих сапфира, золотые волосы красивым нимбом обрамляли вдохновенное лицо, щёки вспыхивали персиковым румянцем, губы что-то жарко шептали, похоже, он читал стихи. Она слушала и одобрительно кивала. Они были прекрасны, они казались олицетворением юности, красоты и любви.
Веттели замер у лестницы, будто громом пораженный. До этой самой минуты он почему-то был непоколебимо уверен в том, что «другим» окажется лейтенант Токслей. И это его даже немного успокаивало. Токслей — зрелый, состоявшийся человек с огромным жизненным опытом и отменной практической хваткой, именно про таких говорят: «этот своего не упустит». Кроме того, он весьма приятен внешне, умеет стать душой любой компании и, вместе с тем, уважает семейные ценности: едва ли не ежедневно шлёт письма отцу, терпеливо заботился о престарелом родственнике, имевшим, если верить словам секретарши, очень непростой характер. Он и мужем станет хорошим: ответственным и надёжным, с таким не пропадёшь. Эмили жилось бы с Токслеем благополучно и счастливо. Может быть, даже лучше, чем с ним самими, не слишком-то искушённым в житейских делах…
Так рассуждал Веттели о своём старом сослуживце, а других кандидатур в женихи для своей навеки потерянной любимой просто не видел — не так уж много молодых людей осталось в округе после войны. Разве что какого-нибудь приезжего нарочно занесло бы судьбой. О том, что под боком существует реальная опасность в лице Огастеса Гаффина, ему и в голову не приходило, он никогда не воспринимал его всерьёз. И вдруг нате вам — идут за ручку!
«Нет, а что ты хотел? — отчётливо прозвучал в голове чей-то трезвый голос. — Твоей женщине… ох, прости меня, дуру бестактную! Твоей бывшей женщине нравятся умные, образованные, утончённые и деликатные молодые джентльмены с хорошим вкусом и изящными манерами. Она же леди, а не торговка с эльчестерского рынка. Зачем ей этот плебей Токслей, скажи на милость?»
«А Гаффин лучше, что ли?» — мысленно взвыл Веттели, не заботясь о том, что диалог их явно не является приватным.