Рафаэль сразу ушёл в сторону своего кабинета. Эмили задержалась рядом, коснулась моего плеча.
— Ты в порядке?
— Я справлюсь, — ответила я.
Она кивнула, но я видела: она не верит.
***
Меня вызвали в переговорную через двадцать минут. Я успела только умыться, привести в порядок волосы и заварить чёрный кофе, но чашка так и осталась нетронутой.
Внутри уже сидели Рафаэль и руководитель отдела — агент Коннолли. Высокий, седой, с лицом, на котором усталость давно переплелась с жёсткостью. Его глаза были холоднее, айсберг.
— Садитесь, агент Мэлони, — сказал он, указывая на стул.
Я села. Спина прямая, руки на коленях. Всё как учили.
— Итак, — Коннолли перелистнул папку, где уже были фотографии из того дома. — Объект ликвидирован. Один неизвестный скрылся. Вы оказались внутри без прикрытия. Хотите что-то пояснить?
Я вдохнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Я услышала шум. Решила проверить.
— Нарушив протокол? — поднял он взгляд.
— Да, сэр.
Тишина. Только звук его ручки, постукивающей по столу. Рафаэль молчал. Он сидел рядом, руки сцеплены, взгляд сосредоточенный.
— Вас обезоружили? — уточнил Коннолли.
— Да.
— Агент, вы понимаете, что могли погибнуть?
— Понимаю.
Внутри всё сжималось. Я знала, что каждое моё слово идёт в отчёт. Каждое — как камень, который потом будут использовать против меня.
— Опишите его, — наконец сказал Коннолли.
Я закрыла глаза, и передо мной снова встали его глаза. Голубые, холодные.
— Мужчина. Высокий, крепкого телосложения. Глаза голубые. Движения — быстрые, подготовленные.
— Он говорил с вами?
— Да.
— Что именно?
Я замялась. Его слова до сих пор звенели в ушах. Но озвучить всё сейчас...
— Он сказал… что мы ещё встретимся.
— Угроза?
— Да.
Коннолли сделал пометку в папке.
— Агент Мэлони, — он произнёс моё имя так, будто каждый слог был приговором. — Вы поставили под угрозу операцию. Свою жизнь. И жизнь коллег.
Я кивнула.
— Ваш отчёт должен быть на столе к утру. Пока вы отстранены от полевых действий.
Сердце упало. Отстранение. Это слово звучало хуже, чем выстрел.
— Сэр… — начала я, но он поднял руку.
— Решение окончательное. Свободны.
Я встала, стараясь не показать, как подгибаются ноги. Рафаэль поднял глаза на меня, но не сказал ни слова. Только сочувственный взгляд.
Я вышла из переговорной. Коридор встретил привычным шумом, но казался глухим. Каждый шаг отдавался внутри пустотой.
Кабинет отдела гудел, как улей. Агентам, занятым разбором улик и составлением сводок, не было дела до меня. Но я всё равно чувствовала взгляды. Те самые, что скользят по спине, задерживаются на секунду и уходят, но ты успеваешь их поймать. Кто-то уже знал. Новость о том, что я нарушила протокол и едва не угробила операцию, разлетелась быстрее, чем сплетни на базаре.
Я прошла к своему столу. Чашка с остывшим кофе ждала меня, но пить его не хотелось. Я включила монитор, открыла бланк отчёта. Белый экран встретил пустотой.
«Операция. 21:40. Агент Мэлони…»
Пальцы застучали по клавишам. Я писала сухо, по форме: координаты, время входа, описание обстановки, контакта с целью. Официальный язык убивал эмоции. «Вошла. Обнаружила мужчину. Состояние тяжёлое. Попыталась оказать помощь».
В голове всплывал его голос. Низкий, уверенный. Я написала в отчёте: «Неизвестный произнёс угрозу». Но внутри понимала: это было не просто предупреждение. Это было обещание.
Я остановилась, потерла виски. Лампа над столом светила слишком ярко, и буквы на экране дрожали.
— Мэлони, — раздался за спиной голос Эмили.
Я вздрогнула и обернулась. Она стояла, облокотившись на перегородку. В руках — папка.
— Можно?
Я кивнула. Она подошла ближе, посмотрела на экран.
— Уже начала писать?
— Да.
Она помолчала. Потом тихо сказала:
— Ты понимаешь, что тебе повезло?
— Да.
— Сильно повезло.
Я снова кивнула.
Она хотела сказать ещё что-то, но остановилась. Только положила ладонь на спинку моего стула.
— Если будет нужно поговорить...
Я посмотрела на неё. В её глазах не было осуждения, только усталость и тревога.
— Спасибо, Эм, — сказала я тихо.
Она кивнула и ушла.
Я вернулась к отчёту. Писала до тех пор, пока пальцы не онемели. Каждое слово резало изнутри. Официальная версия звучала так, будто там не было ни крика умирающего, ни его рук на моём горле, ни взгляда, прожигающего до костей.