Друзья его смутно стыдились, но стыд этот возник так давно, что перерос в какой-то особый тип любви. В его недостатках видели некую святую дурь, даруя привилегии: позволяли выхлестывать, сидя, целую бутылку бенедиктина, тошнить в пепельницу, изрекать грубые английские непристойности, выученные у военных моряков. Ему в любом случае многое можно было простить, так как он был не настоящим малайцем, а смесью малайца, китайца и голландца, только формально, поверхностно, вроде того самого красного перца, спрыснутой малайской пеной. Друзья, снисходительно жалея этот эксцентричный продукт смешанных браков, забывали о чужих клетках в своей собственной крови. Хаджа Зейнал Абидин перестал быть в основном афганцем; чи Абдулла больше не упоминал о сиамцах, впитанных с молоком матери; малютка Хусейн позабыл, что отец его – буги.[23] Рассуждая о малайском самоопределении, в действительности имели в виду, что ислам напугает китайцев картинами ада; но, возможно, даже этого не имели в виду. Сами слишком для добрых мусульман пристрастились к бутылке, целовали женщин, ели сомнительное мясо. Собственно, они точно не знали, чего хотят. Представителей среднего класса Кенчинга, не чересчур темных, не чересчур светлых, носивших мусульманские имена и фамилии, объединяли самые что ни на есть тонкие узы. Одной из них служил чи гуру Абдул Кадыр, козел с мохнатыми ногами, несший на спине их грехи, олицетворяя общий туманный образ истинного малайца (несуществующего) и истинного ислама (не особо желательного) в понятиях, которым подобные вещи не соответствуют. Разумеется, пара пива, непосещение время от времени мечети по пятницам казались не столь страшными рядом с Абдул Кадыром, который матерился, лежа в собственной блевотине.
Чи Норма с отвращением морщила плоский приплюснутый нос, пока слуга шваброй возил по ступенькам. Она любила гостей, но не любила, чтоб компания выходила из-под контроля. Когда она хозяйничала в двух каучуковых поместьях, гости были приличней: выпивали много виски, пели непристойные песни, но белые всегда понимали, что слишком далеко заходят; их, как правило, можно было держать в руках. (Чи Норма прекрасно знала, как держать в руках белого мужчину.) Но дай немного спиртного таким, как Мат бен Хусейн, Дин, Арифин, хаджа Зейнал Абидин, и можно ждать наихудшего. Столешница красивого китайского столика мутно запачкана плоскостопыми ступнями танцевавшего Арифина. Дин вольно пролил пену неловко открытого пива па персидский ковер. Кругом осколки стекла, готовые впиться в босую ногу. Даже чи Иза, всегда сходившая за леди коллега Абдул Кадыра, вела себя глупо, приставая к женатым мужчинам. Один Руперт демонстрировал разумную сдержанность. (Чи Норма выговаривала его имя на малайский манер, с метатезой: Руперет; последняя лабиальная глухая, не взрывная. Часто практиковалась в последнее время в произношении этого имени.) Руперт белый мужчина, его можно держать под контролем. Очень белый мужчина. Подумать только, что этот дурак хаджа предложил ему назваться в честь вшивого Кадыра, пьяницы и транжиры. Руперта назовут Абдуллой. Это имя ему дадут в мечети, под этим именем он будет похоронен. Дома по-прежнему будут звать Рупертом.
Чи Норма была хорошей малайкой, хорошей мусульманкой. То есть происходила она из семьи аче,[24] приехала с Северной Суматры, сама время от времени любила носить европейское платье, пила крепкую с розовым джином, проявляла невежество относительно содержанья Корана. Горячность и вспыльчивость аче вошли в поговорку, но ножами чи Норме служили лишь грозные взгляды и речи. Она опровергала европейское предубеждение – главным образом миссионерское предубеждение – о смиренности женщин Востока. Два мужа – первый голландец, второй англичанин – зачахли от непредсказуемых вспышек ее страсти и экспансивных сексуальных запросов. Пули коммунистов, дважды сделавшие чи Норму вдовой, просто в один яростный миг предупредили то, что с меньшей жестокостью совершило бы истощение.