После закуски пришло время танцев. Единственный в Дахаге танцевальный оркестр сидел на галерее для музыкантов, исполняя приблизительный вариант популярных мелодий, в унисон и без нот. Отъезжали и подъезжали машины, привозя еще джина и виски. Кругом мелькали яркие бумажные обертки стаканов с апельсиновым соком – сухой хлеб восхитительно веселящих сандвичей.
– Тебе было бы интересно узнать, – шепнула Энн Толбот, сплошное подвижное облако аромата, мягкости, тепла, – что я тебя люблю?
– Даже если бы это была правда, – сказал Краббе, – я бы не обрадовался, а встревожился. Бог весть, у меня хватит проблем. – И сбился на повороте. – Прости.
– Но это правда, – сказала Энн Толбот. – Почему покрепче меня не обнимешь? Фенелла не смотрит. Другим занята.
Фенелла сидела с Абаном.
– Ох, Энн, – сказал Краббе, – ради бога, не затевай ничего.
– Всегда можешь сослаться на конференцию в Куала-Лумпуре. А я всегда могу навестить в Сингапуре подругу.
– Нет. Прошу тебя, нет.
– Нет, – сказал секретарь Исполнительного военного комитета штата, рыжий мужчина с ланкаширским акцентом, – пока не покончено, ни в коем случае. И долго еще не покончим.
– Прискорбно слышать, – сказал Хардмаи.
– Руперт, – прозвучал резкий голос с танцевальной площадки, – надень сонгкок.
– Политики хотят поразмыслить. Понимаете, это один из способов выдворить нас. Их стеной окружают аборигены, они получают продукты, оружие, отлично поживают. А сторонники независимости пас упрекают во лжи. Знаете, мы предъявили им пару ранцев со снаряжением, ружья, даже фуражку со звездой, – все настоящее, захвачено в джунглях, – а они нагло твердят, будто все это куплено в компании «Уайтуэйз».
– Очень скверно.
– Тут продукты кончаются. Бог знает почему, но кончаются. Паек риса в кампонгах сократился почти до нуля, черт возьми, тогда как в джунглях мы без конца обнаруживаем кучи еды. Мы до смерти обеспокоены и, казалось бы, заслуживаем хоть немножко симпатий. Проклятье, это их страна, не наша…
– Мать твою, раздолбай, убери от меня свои руки.
– Ладно, Кадыр, будь умницей. Выпьем по дороге хорошего черного кофе.
– Я не пьян, твою мать.
– Никто и не говорит. Немножко устал, вот и все. День был долгий.
– Не трогай меня, раздолбай.
– Ну, пошли. Бери его под другую руку, Касым.
– Можно очень хорошо провести время в Куала-Лумпуре. Там есть чудный отельчик, куда никто никогда не заглядывает.
– Наверняка все твердят, какая вы красотка. Не хочу повторять за другими. Просто скажу, вы, по-моему, что-то особенное.
– Нынче я получил необычайно важные сведения. Известно, что наш мистер Краббе был видным коммунистом.
– Нет.
– Да. А еще я всегда говорил, в каждом христианине найдешь коммунистическое учение. Вера одна и та же. Все индусы хорошие люди. У нас слишком много богов, чтобы стать коммунистами.
– Да.
– Но все это надо серьезно обдумать. Ужасно, что колледжем руководит выдающийся коммунист.
– Ужасно.
В полночь прием закончился. Султана с поклонами проводили в личные покои под аккомпанемент приблизительной версии гимна штата; гости направились к своим машинам. У ворот Истаны Абан впервые встретился с Краббе. Тепло пожал ему руку, сочувственно сверкнул глазами, ибо Краббе предстояло пострадать вдвойне: лишиться машины и стать рогоносцем.
Краббе с Фенеллой мрачно ехали домой. Приближаясь к кампонгу, один из них сказал другому:
– Не часто доводилось нынче вечером тебя видеть.
– И тебя.
– Так или иначе, что происходит?
– Вот именно. Что происходит?
– Простое общение.
– Порой общение заходит слишком далеко. Все смотрели на вашу парочку.
– И на вашу парочку все смотрели.
– Ох, брось, это никакого значения не имеет.
– Да. Наверно, вообще ничего не имеет значения.
Краббе в ту ночь спал прерывистым сном; лупа светила в лицо, Китайское море шумело в ушах. В четыре утра он проснулся в поту, в ужасе от старого сна – ему снился призрак, казалось, навсегда исчезнувший. Он был с первой женой в машине на скользкой январской дороге. Занос, пробитое ограждение, нырок ревевшей машины в речную ледяную воду, пузыри, неподвижное тело на пассажирском сиденье, лихорадочный прорыв из свинцовых глубин к холодному дыханию живой ночи, преступление, для которого нет искупления.