– Так ты что-нибудь слышал? – вернулся Краббе к своим проблемам.
– Ох, ничего я не слышал. Просто такое у меня ощущение, что ты долго тут не продержишься.
– Почему?
– Враги. У тебя есть враги.
– А. – Краббе облегченно уселся. – Я думал, ты о настоящих врагах. То есть Джаганатан никогда…
– Все твои враги настоящие, – заявил Хардман. – Готовы тебя вышвырнуть, всех вас вышвырнуть. Время белых подходит к концу. Götterdämmerung.[45] Вы проиграли.
– Ты так говоришь, будто сам больше не белый. – Краббе взглянул на бескровное лицо, светлые волосы, кроличьи глаза.
– Нет. Я в стране обосновался. Меня никогда не вышвырнут. Когда-нибудь выйду в отставку, заработав деньги честной практикой; возможно, уеду, поселюсь на юге Франции. А до той поры, – которую, может быть, ждать придется совсем не так долго, – буду почтенным малайцем, верным сыном ислама, усердным тружеником, держа свои деньги в стране. Знаешь, как называют вас, экспатриантов? Пиявками белыми.
– Много зарабатываешь?
Хардман повел худыми плечами.
– Пока нет. Не было еще особых возможностей. Конкуренция, понимаешь. Новый юрист-китаец с произношением выпускника Бейллиола.[46] Только я прорвусь. Имеются кое-какие внешние признаки больших денег. «Ягуар». Приличная одежда. Нет нужды слишком надоедать людям насчет гонораров. Все это порождает доверие. – Он налил себе еще виски, самодовольно поджав распущенные губы. Краббе почувствовал легкий укол отвращения.
– Значит, оно того стоит?
– Что?
– Женитьба на вдове-малайке, отказ от европейского образа жизни, полный отрыв от корней.
– Я здесь окопался. Пущу корни.
– Но вспомни европейскую архитектуру, художественные галереи, Лондон в дождливый день, речной туман, осеннюю деревню, украшенные к Рождеству пабы, книжные магазины, симфонию в исполнении живого оркестра…
– Мечты изгоя о доме, – усмехнулся Хардман. – Милый мой Виктор, ты переменчив, как море. Разве это наша старая безжалостная диалектика, наш твердокаменный столп чистого разума? Знаешь, ты определенно жиреешь.
«Боже, – подумал Краббе, – я говорю как Фенелла. Кой черт меня на это толкнул?»
– В тебе говорит старый строитель империи, – продолжал Хардман. – Ты немножечко опоздал, старина. Тебе досталась лишь третья драма из цикла. После добычи золота Рейна следует громоподобный топот копыт. А потом родсы, рафлсы,[47] зигфриды в доспехах, плохие стихи. И вечный замогильный вопрос: «Что они знают об Англии?» Зачем ты сюда приехал?
– Я тебе уже рассказывал, – устало буркнул Краббе.
– Знаю. Нес какую-то дребедень про гелиотропизм, про отклик на объявление в пьяном виде. А на метафизическом уровне, на идейном уровне? Я хочу сказать, зная тебя, не настолько же ты изменился…
– Ну, – Краббе затягивался сигаретой, отсыревшей в вечернем воздухе, – пожалуй, отчасти я думал, что в Англии одно телевидение, забастовки и всем абсолютно плевать, черт возьми, на культуру. Думал, я здесь больше нужен.
– Не нужен. Здесь нужен кто-то другой, причем только для того, чтоб он их научил бастовать и устанавливать телевизионные передатчики. Виктор, это не твоя специальность.
– Я могу научить их мыслить. Могу внушить определенное представленье о ценностях.
– Ты никогда не научишь их мыслить. И тебе чертовски отлично известно, что у них свои ценности, которые они не намерены менять на ценности какого-нибудь полоумного колониального служащего с розовыми коленками. Теперь они готовы взять верх. Возможно, заварится распроклятая каша, но не в том суть. Спелые или гнилые плоды придется пожинать?
Краббе в свой черед усмехнулся:
– И разумеется, всегда есть армия незаменимых законников.
– Не такая уж армия. Вот поэтому у меня хорошее положение. Но ты не станешь отрицать, что закон – деталь машины. Без тебя они обойдутся. Без меня – нет.
– Так что я, по-твоему, должен делать? Домой ехать?
– О, найдут для тебя что-нибудь; в любом случае, на какое-то время. Только не исторический семинар для ясноглазых слушателей с коричневой кожей, охотно лакающих млеко культуры. Ты станешь винтиком механизма исполнительной власти, в нужный момент легко заменимым, составляющим директивы для молодых новых лидеров в духе национальной политики. А я в конце концов увижу, что мое дело не такое уж неблагородное. Безусловно, в нем будет больше творчества, чем в твоем.
– Ты изменился, Руперт. Чертовски изменился.
– Да, изменился. Не забудь, я разбился в конце войны, а до того несколько лет вечно ждал, что разобьюсь. Бог дал мне одно лицо, война – другое. – Хардман выпил четыре большие порции виски, и это становилось заметно. – Поэтому я целиком за Юстицию. В любом случае, за Закон. – И хлебнул еще виски.