Их ошеломил дым, крикливые разговоры, металлическая громкая музыка. Краббе заказал пиво. У стойки бара развалился усатый молодой человек с пухлыми плечами в вечернем костюме. Солдаты пели громко, разевая рты, не замечая льнувших к ним шлюх. В дальнем углу разбился стакан.
– Не совсем в моем вкусе, – заметила Энн. – И тут не поговоришь. – Ввалилось свежее армейское подкрепление, один весь мокрый, с него текло, волосы слиплись после крещения пивом, другой с карманами набитыми бутылочками с соусом. Над альковом, где сидели Энн с Краббе, возникла бесцельно болтавшаяся рука. Схватила Энн за волосы, вцепилась. Энн закричала, неслышно в плотном шуме, Краббе ткнул руку своей горящей сигаретой. Рука вновь исчезла в своем мирке и больше не появлялась.
Наполовину выпив пиво, увидели начало главной драки. Она представала у них перед глазами сегмент за сегментом, как стонущая грохочущая волна, которой предшествовала груда стульев, столиков, мелькающие бутылки, битое стекло.
Драка представляла собой антологию всех способов драки – щипки, пинки, удары бутылкой в лицо. Молодой, дико растрепанный тамил высоко выбрасывал бьющую ногу, как балетный танцовщик, светловолосый новозеландец интимно кусал за ухо своего оппонента. Волна разбилась о музыкальный автомат, запестревший мелькающими разноцветными огоньками. Явилась военная полиция, и под ее прикрытием Краббе с Энн удалились.
Взяли такси до Кэмпбелл-роуд, заказали в просторном обеденном зале под открытым небом пиво, суп с курицей, жареные ми.
– Знаешь, – сказала Энн, – все это становится просто гадким. Я не ожидала. А ведь мы могли так хорошо проводить время. Знаешь.
Краббе взял ее за руку.
– Подумаем, – сказал он. Его охватывала сумеречная мрачность. Имеет ли теперь хоть что-то значение? Возможно, прошла пора осмотрительности. Может быть, Энн в самом деле его понимает. Может быть, тоже хочет быть нужной.
– О боже, – сказала Энн. – Мы опять в Кенчинге. Смотри, кто тут.
Им кланялся отец Лафорг за маленьким столиком. Он был в своем хирургическом белом, улыбался, радуясь толпе оживленных китайцев.
– Но что, скажи на милость, он тут делает? – удивился Краббе. – Он не может себе развлечений позволить.
– Может, тут еще и церковная конференция, – предположила Энн.
Отец Лафорг подошел, пожал им руки, быстро заговорил по-французски.
– Выпьете, отец?
Он отрицательно покачал головой.
– Merci.[53]
– Что вы делаете на этой галере?
– Я больше не живу в Дахаге, – сообщил отец Лафорг. – Меня выдворили.
– Помедленнее, помедленнее, пожалуйста.
– Меня выслали. – Говорил он без горечи. – Помните, как умирал тот учитель. Он был не так болен, как думал. Кроме того, последнее помазание часто способно вернуть здоровье по Божию усмотрению. Вполне возможно. И он, чтобы выразить благодарность, выдал меня исламским властям. Или, вернее, по-моему, его жена. Наш милый друг Руперт тоже в большой беде. Его жена ужасно рассердилась, узнав, что он подвозил меня к дому Махалингама в своей машине. Или, вернее, в ее машине, как она говорит. Ей пришлось своих святых вызывать, чтоб очистить ее. – Отец Лафорг улыбнулся. – Очень забавно в каком-то смысле. Но мне страшно жаль Руперта. У него теперь с властями большие неприятности, и жена па него очень сердится. И все это из-за наших стараний помочь умирающему.
– Когда это было? – уточнил Краббе.
– Позавчера мне вручили приказ убираться. Дали лишь двадцать четыре часа. Кое-какие друзья-китайцы собрали денег на самолет, договорились об отправке книг. Я вчера сюда прилетел, теперь жду указаний. – Он по-прежнему улыбался. – Я не огорчаюсь. Встретил тут много китайцев, гораздо больше, чем в Дахаге. Есть школьный учитель – китаец, пишет книгу о китайской философии. Только все думаю о бедном Руперте. Хотя в каком-то смысле это как бы наказание. Бога не предают.
– Выпейте.
– Нет. Извините, мне надо вернуться к друзьям. Мы заказали суп из акульих плавников. На восточном побережье не получишь хорошего супа из акульих плавников. А здесь можно. А потом идем на вечерний сеанс китайского фильма. Видите, полно дел.
– Прихожанам будет вас недоставать, – сказал Краббе.
– Прихожанам. Да. Моим прихожанам. – Отец Лафорг пожал плечами. – Найдут кого-нибудь другого. – И неискренне добавил: – Получше. Всего хорошего, мистер Краббе. Всего хорошего, миссис Краббе. – Он уже не запоминал европейские лица.