Вот же мудак! Ну и пусть – унижение от него я переживу, в конце концов, он последний человек, от которого я хотела бы услышать, что я красивая. Да и где моя красота теперь?
В Европе, вместе с ним.
– Да мне плевать.
Его лицо кривится.
– Окей. Ты мне не нравишься.
– Можно я пореву по этому поводу попозже?
– Какая дерзкая. Просто удивительно, что ты еще способна на дерзость… при такой-то диете.
Заметил, значит.
Теперь его акт доброй воли реально выглядит как унизительная жалость.
Еда больше не лезет в меня. Я откладываю палочки.
– Ешь, – он внезапно приближается ко мне так близко, что я чувствую запах его парфюма. Я вижу непроглядную темень его взгляда. А самой его глубине – яд.
– В меня больше не лезет, – я опускаю глаза. Его близость заставляет меня каменеть.
– А если я попробую впихнуть силой? Уверен, что у меня получится, – угроза кажется вполне реальной. Я нервно сглатываю.
– Зачем тебе это? – повторяю снова свой вопрос. Какого черта ему все-таки нужно?
– Считай, что это одноразовая акция доброй воли. Давай, – он сует мне палочки и выглядит таким непреклонным, что руки просто на автомате тянуться и несмело хватают их. – Вероника не обрадуется твоей смерти.
Я хмурюсь.
– Она попросила тебя за мной приглядеть?
Он усмехается так зло и удивленно, что я понимаю – сморозила какую-то глупость.
– Мне плевать на тебя. Я не нянька по чье-то воле.
– Да, но, похоже, сейчас ты откровенно нянчишься со мной, – зло шиплю я, выставляя между нами палочки, как барьер.
– Мне просто любопытно кое-что, – он наконец-то отодвигается, и я вздыхаю с облегчением. Рома замечает это и вроде как кривится, но я не уверена.
– Что? Что тебе во мне любопытно? Мне кажется ты только что сказал, что тебе плевать… А теперь тебе любопытно. Объяснись!
Он снова пытается проткнуть меня своим взглядом. И долго не отвечает.
– Ты просто… очень похожа на одну мою знакомую.
– Знакомую? – недоверчиво тяну я и удивленно смотрю на него.
Сдается мне, за этой фразой прячется много, очень много. И этот взгляд, полный противоречивых чувств, и этот его «акт доброй воли». Но мгновение – и все это снова покрывает чернотой, которой он, кажется, заполнен до краев.
Естественно, он не станет открываться мне, размечталась.
– А ты? – внезапно спрашивает он. – Ты выглядишь уставшей.
Теперь еще и к моему внешнему виду стал придираться. Вот же!
– Не твое дело.
– Куплю тебе еще жвачку, если скажешь, – хмыкает он и сверкает глазами.
Далась ему эта жвачка! Не убудет же от него – сразу понятно, что у него водятся деньги, большие деньги. Так чего расточается по мелочам?
– Отвали, – цежу я и демонстративно смотрю в окно. – Я вообще не просила тебя везти меня сюда.
– Не просила, – подтверждает он. – Разве это не делает меня благороднее? – и усмехается, глядя в мое разъяренное лицо.
– Много хочешь! Благородство – это не стиль жизни, это потребность. Что в тебе благородного, если ты тупо насмехаешься надо мной?
– А я не спрашивал твоего мнения. Но если ты не доешь это все, я тебе в глотку еду затолкаю, – он снова нагнулся ко мне, так, что почти коснулся меня своим плечом.
На редкость паршивая жизненная ситуация: бросил парень, потеряла работу, негде жить, существую нахлебницей в чужом доме, подвергаюсь насилию, а кормит меня ужасный тип, который меня не любит.
Такого веера неприятность никогда еще не было. И хуже быть уже не может.
– Почему ты такой? – спрашиваю я.
– Плохой? – переспрашивает он.
– Мрачный, – лгу я, смотря на него в упор. Я не боюсь тебя. Я не боюсь тебя. Я не боюсь.
– Если все съешь, скажу, – он улыбается уголками губ, и, впечатленная этим событием, решаю пойти у него на поводу. – До конца, – подбадривает меня он.
Когда я допиваю свой кофе, он поднимается, и я понимаю, что нам пора. Но я так и не дождалась ответа, поэтому прожигаю его спину взглядом, до тех пор, пока он резко не останавливается, и я не врезаюсь в него.
Он поворачивается ко мне и смотрит сверху вниз. Челка падает ему на глаза, а оттого они кажутся еще темнее. Темнее, чем черный.
– Быть плохим меня научили добрые люди. И я не вижу не одной причины не последовать их урокам.