Да, враг. Да, ядовитый.
Да, я не из тех женщин, кто способен потрахаться только из-за того, что секса не было давно и вообще потому что одиноко и надо как-то утешиться.
Да я вообще раньше не возбуждалась просто от вида красивого мужика!
Но чертово влечение перечеркнуло все! Почти все. Я подыхала от желания прикасаться к нему. Почувствовать вкус его губ. Почувствовать его в себе.
Я ощутила его дыхание где-то в области шеи, отчего судорожно вздохнула; Рома коснулся губами моего уха, нежно прикусил мочку, вызывая сноп искр в глазах, толкнул меня к стене и вжался своим телом в сгорающую от нетерпения меня. И это было вообще неописуемо – плохо и хорошо одновременно, сладко, горько, хотелось смеяться и плакать и целовать-целовать-целовать. Трогать. Сходить с ума. Сгорать.
Губы встретились, и в нас не было ни нежности ни ласки, мы сражались в этом поцелуе, как заклятые враги, мы буквально ели друг друга, и если это не был секс языком, то я не знаю, что это вообще было. Он буквально отымел мой рот. И я позволила.
И хотелось еще.
А потом были горячие поцелуи в шею, жар внизу живота, и его рука, приподнимающая мою юбку. Я вцепилась в него так крепко и сильно, что, наверное, причиняла ему этим боль, но мне было пофиг. И ему тоже.
Наваждение.
Наслаждение.
И похоть.
Никогда бы не подумала, что буду заводиться от этого. Мне была ближе нежность. Мягкая кровать, приглушенный свет и неторопливые ласки. Я так думала.
А здесь… здесь все горело. Нахуй горели все привычки и взгляды. Горели под натиском чужого языка, горели от прикосновения его рук. Ближе! – хотелось крикнуть мне. Дальше! Еще!
Рома грубо схватил меня за ягодицы и поднял, заставляя обвить его тело ногами. Юбка поднялась до самой талии, и его руки нагло касались почти голой кожи. А там – выше, к самой кромке чулков. К кромке, граничащей с безумием. Он почти кинул меня на стол, больно и жестко. А потом запусти руку в волосы оттягивая голову назад, чтобы освободить шею для жарких поцелуев. Он не целовал, почти кусал мою шею. Вторая рука уже добралась до края трусиков. Они давно и безнадежно промокли, а когда он коснулся рукой точки невозврата, я вообще потеряла контроль над своим телом.
Протяжный стон утонул в его поцелуе. Руки потянулись к пряжке ремня. Ждать не было никаких сил.
Он снова оттянул меня от себя, хотя я протестующее заныла. Заставил посмотреть в глаза. Ядовитые до самой глубины, блять, глаза! Они казались сейчас абсолютно черными. И при этом в его взгляде полыхал пожар, который обещал сжечь меня дотла. Эти глаза не оставляли мне ни одного шанса.
Когда один из его длинных пальцев вошел в меня, я застонала, все также глядя в его глаза. Казалось, что если я перестану тонуть в черной пучине, то мне будет хуже. Что я потеряю ощущение отравленности и перестану хотеть его, как гребанный нарик дозы.
А этот ублюдок наслаждался, глядя, как меня сотрясают стоны удовольствия. Смотрел внимательно и цепко, как будто я была важным проектом и успешно сдавала все позиции, отдавая ему, и замок, и армию, и жизнь, и сердце.
Нет, только не сердце.
Тело – полностью.
Разум – частично.
Но не сердце.
Оно предательски пропускало удары, разгонялось и отстукивало ритм моей капитуляции.
Рома не давал мне прикоснуться к нему, не давал поцеловать, и я разъярялась и шипела. Стонала и страдала. Ненавидела и хотела. Он трахал меня уже двумя пальцами и получал удовольствие от игры. Неторопливо издевался надо мной, зная, что я уже на грани, что еще несколько ритмичных толчков и меня разорвет на части.
Грань.
Остановка.
Грань. Остановка.
Да, блять, чертов сукин сын!
– Довольно! – почти вскрикнула я, за что получила укус в плечо. Нельзя. Громко.
Похуй.
– Что, не нравится? – усмехнулся он, продолжая меня мучить.
Изверг. Я совсем сошла с ума. Рванула его на себя, заставляя вжаться в меня. С удовлетворением почувствовала силу его желания. Чудовищно прекрасно.