— Говорят, что вы женоненавистник. Конечно же, это не так!
Хомонголос с загадочной улыбкой отвечал:
— Что вы, сударыня… Женоненавистничество — это, по-моему, позор. Мужественный человек может бросить вызов только равному себе, достойному себя противнику. Быть врагом женщины — то же самое, что тягаться на улице с маленьким ребенком. Меня, конечно же, оклеветали.
Слова Хомонголоса потонули в возмущенных воплях протеста со стороны женской аудитории. Однако он, не колеблясь, продолжил:
— Как можно воевать с женщинами, когда они на проявления твоей силы отвечают только аханьем, стоном и слезами? Если начнешь с ними разумный диспут, они тут же поднимают крик.
На этот раз даже наши друзья-спортсмены встали на сторону женщин. Они чувствовали свою вину из-за того, что позволили Хомонголосу общаться с женщинами. Бедные юноши стали призывать его прийти в себя. Он, словно актер, тотчас изменил свою позицию и словно бы превратился в скромного, пристыженного человека, заговорив совсем иным тоном:
— Сударыни… Я не создан для выхода в свет… Я обязательно ляпну что-нибудь такое, что приводит всех окружающих в замешательство и ставит моих товарищей в неловкое положение… Да и сам я огорчаюсь из-за этого. Иногда я говорю правильные и разумные слова, как и все прочие люди. Потом срываюсь. Я это чувствую, понимаю, но уже не могу остановиться, как лошадь, которая сбросила с себя узду… По правде говоря, мне очень стыдно. Я понимаю, что мой поступок непростителен. Но я сам назначу себе наказание. Причем оно будет таким, что и вам придется по душе.
Все, находившиеся в саду, включая и слуг, накрывавших на стол, столпились вокруг Хомонголоса и слушали, разинув рты. Создалось впечатление, что разыгрывается один из самых захватывающих номеров нашего циркового представления. Хомонголос поднял руку, призывая к тишине, и, как судья, стал произносить приговор самому себе:
— Хотя нельзя сказать, что вина целиком на тебе, а не на той девушке, которая задала тебе этот вопрос. Но твой неприличный поступок не может быть прощен.
— Что поделать, господин председатель, — отвечал он самому себе уже в качестве обвиняемого, — говорится же, что дырявый ковшик воды не удержит. Это болезнь. Хотите, покажите меня врачу. Но ведь мой грех заключается только в том, что я сказал то, что думаю. Я ведь давно уже не тренировался в салонном красноречии, давно не был в обществе. Я не могу говорить противоположное тому, что думаю, как принято у них.
— Замолчи, не трепись. Я определяю тебе наказание… Я исключаю тебя из этого собрания. Ты уйдешь немедленно… Ты будешь лишен и приятной беседы членов этого воспитанного сообщества и украшающих наши столы изысканных закусок!
— Помилуйте, господин председатель…
— Я не желаю слышать твою болтовню… Налево! В сторону улицы, шагом марш!
Хомонголос сделал вид, как будто какие-то невидимые руки потащили его к выходу, и он, уклоняясь от невидимых ударов и пинков, корчась на ходу и мотаясь из стороны в сторону, помчался вперед.
Но был ли он в действительности пристыжен? Или просто выдумал предлог, чтобы сбежать из этого общества, с которым не находил общего языка? Не знаю. Ясно только то, что Хомонголос хотел скрыться и больше уже не появляться. Моя тетя Макбуле попыталась преградить ему путь со словами:
— Слишком легкое наказание вы себе выбрали, господин Зия! С вашего позволения, мы придумаем для вас более суровое и оставим вас здесь до утра.
Ее поддержали многие из присутствующих:
— Да, правильно… Не отпустим Хомонголоса!
Никто на него особенно не был в обиде. Люди обижаются только на того, кого уважают, не так ли, Нермин?
Хомонголос поклонился моей тете и согласился:
— Благодарю вас, только вы же знаете людей… Вдруг я еще что-нибудь натворю? Не станете сердиться?
Сказав это, он смешался с толпой. На сегодня его роль главного клоуна была сыграна. Пока его друзья танцевали, он бродил по саду. Периодически он приближался к столам и наливал себе спиртное.
Почему-то этот человек больше всех занимал меня в ту ночь.
«Надо найти этому женоненавистнику более строгое наказание, чем тетушкино. Чтобы он понял истинную силу женщин. Надо отомстить за ту девушку, которой он не позволил попрощаться с женихом, лежавшим на смертном одре. Надо его Проучить так, чтобы он никогда больше не смел говорить о женщинах в таком тоне!»
С такими черными мыслями в душе я подошла к Хомонголосу. Он стоял, прислонившись к дереву, и, засунув руки в карманы брюк, наблюдал за танцующими.