Черт, хочу его поцеловать.
Возвышаюсь над ним с платиновой «девяткой» в потной руке. Пистолет все еще теплый от соприкосновения с его бедром. Во рту сухо как в пустыне. Слова иссякли — стою как дурак и на него таращусь.
— Римская рабыня? — умудряюсь промямлить я, просто чтоб хоть что-то сказать.
Озорная улыбка неспешно растягивает его губы.
— Мы могли бы повеселиться.
Платиновый пистолет действительно сочетается с браслетом на лодыжке.
— Безусловно, — отзываюсь я. — Как только я разберусь с твоим боссом, мы к этому вернемся, солнышко. Развернись, папочка надежно тебя свяжет, а потом отправится поработать.
Хочется его поддразнить. Но он хмыкает, словно я идиот. Ощутив болезненный укол, со всей дури его пинаю. Мне нужно, чтоб он перевернулся лицом вниз и сцепил руки на затылке. Стандартный протокол. Он небрежно принимает позицию, будто было бы тупо вынуждать меня повторять.
Будто его вообще нереально вывести из себя.
Удерживая на нем взор, прохожу к рядку крючков на стене и снимаю крупногабаритные наручники и тонкие крепкие цепи.
— Это место кажется полнейшим дерьмом. До тех пор, пока не выпадет случай связать кого-нибудь по-настоящему. Тогда здесь очень даже удобно.
— Что ты имеешь в виду под «полнейшим дерьмом»? — Кит говорит дружелюбным, почти комичным тоном, словно мы прохлаждаемся в каком-нибудь захолустном баре. Словно я его совсем не тревожу. И будь я проклят, если его веселье меня не заводит. Подавляю стон. В голове сплошная глупость. Вернее, в обеих.
Его пальцы по-прежнему переплетены на затылке, он оборачивается ко мне. Длинные блондинистые волосы наполовину скрывают лицо, безупречный четкий профиль проглядывается сквозь светлые пряди. Он похож на долбаного ангела.
Я уже и без того задержался с ним дольше, чем необходимо. Надо его обездвижить и выматываться к чертовой матери. Убить Ползина.
— Я лишь хочу сказать, что для обычного траха все слишком мудрено. — Защелкиваю наручники на его запястьях. Они хорошего качества, прочные, их соединяет длинная цепь — он немедленно тестирует длину.
Уже планирует наперед.
Пользуюсь его отвлеченностью и защелкиваю кандалы на лодыжках. От удивления он дергается. Их он не заметил. Прикрепляю две длинные цепи, каждая тянется от наручников на запястьях. Он крутит головой и смотрит на меня, силится встретиться со мной взглядом. Я на него не гляжу. Что на меня совсем не похоже. Обычно мне нравится смотреть оппоненту в глаза. У большинства парней есть способы телеграфировать о том, что они попытаются что-то предпринять. Но мне не хочется видеть, как он выглядит, когда я делаю то, что делаю.
— Какого хрена, Уилл? — ворчит он.
— Надежно тебя упаковываю, — ровным тоном отвечаю я. — Не хочется, чтоб ты последовал за мной, когда я отправлюсь убирать твоего босса.
— Думаешь, цепи меня остановят? — усмехается он. — Правда? Стоит попробовать пулю, если именно к этому ты стремишься.
— Я — не ты, — холодно говорю я. — Я не шмаляю во всех подряд, кто попадается мне на пути.
— О, пошел на хер, — выплевывает он. — Считаешь себя высокоморальным? Новость дня, Уилл: если ты, как слон в посудной лавке, будешь крушить все вокруг рядом с человеком вроде Ползина, не обойдется без последствий. Может, не для тебя, но для других. Если ты отправишься туда и его прикончишь, что ж, так тому и быть. Но не изображай из себя белого рыцаря.
Я не отвечаю, хватаю его за бицепс и ставлю на ноги. Длинные цепи, что крепятся к наручникам на запястьях, нависают над коленями. Потенциальное оружие. Наматываю их на кулак и тяну его к скамье, на которую положил глаз. В другой руке сжимаю «зиг».
— Что он вообще тебе сделал? — задает вопрос Кит, позволяя мне дотащить его до скамьи. — Я грешу на нечто личное — оно и так ясно. Это связано с семьей? В этом дело?
Язвительно хохочу.
— Нет? У тебя есть семья?
Пихаю его, и он плюхается на плоскую скамью.
— Не особо.
— Не особо? Что это означает, Уилл?
— Это означает, что моя мать умерла, когда мне было шесть. Братьев-сестер у меня нет.