Кроме того, надо учитывать, что Врангель беседовал с Шульгиным как раз тогда, когда успехи Русской армии в Северной Таврии достигли своего пика и он мог надеяться, что удастся отстоять Крым и без польской поддержки.
Шульгин, несомненно, искренне ненавидел большевиков и, как это свойственно подавляющему большинству людей, собственную оценку ситуации приписывал народу. Врангель же, кажется, был склонен доверять Шульгину. Ведь у него было мало информации из тех сорока девяти губерний, что не входили в белый Крым: агентурная сеть была довольно слабой, информация от нее поступала нерегулярно и с большим опозданием. Пленные красноармейцы же, спасая собственную жизнь, конечно, говорили на допросах о том, что не любят большевиков и только искали случая, как бы сбежать из Красной армии. И были еще доходившие с советской территории слухи и редкие перебежчики вроде Шульгина. Но те, кто оказался в Крыму, среди массы слухов предпочитали отбирать те, которые говорили о скорой гибели большевиков, о восстаниях у них в тылу, о том, будто Буденный и другие видные советские военачальники готовы вот-вот перейти к белым. Именно они и публиковались главным образом в крымских газетах. Точно так же беженцы из Советской России в своем большинстве склонны были особо выделять те факты, которые могли говорить о скором крахе большевиков, и не обращать внимания на противоположные свидетельства.
Думается, Врангель не имел адекватного представления ни о внутреннем положении Советской России, ни о реальной боеспособности Красной армии, преувеличивая степень ее разгрома в Северной Таврии, а позднее — на Польском фронте. Отсюда — трагические для него и всего белого Крыма просчеты в завершающий период кампании.
Врангель, несомненно, обладал определенной харизмой. В. В. Шульгин вспоминал, что в Петре Николаевиче «чувствовался ток высокого напряжения. Его психическая энергия насыщала окружающую среду. Вера в свое дело и легкость, с какой он нес на себе тяжесть власти, власти, которая не придавливала его, а, наоборот, окрыляла — они-то и сделали это дело удержания Тавриды, дело, граничащее с чудесным».
По наблюдению H. H. Чебышева, Врангель «постоянно жил какой-то потусторонней жизнью, дышал дыханием носившейся вдалеке цели», пребывая в состоянии «духовного возбуждения, с оттенком экстаза».
А по мнению П. Б. Струве, барон сильно выигрывал в сравнении с Деникиным: тот «был улиткой в скорлупе» и «не видел людей и абсолютно ими не интересовался», тогда как Петр Николаевич «жил с людьми и на людях». Сознавая свою неосведомленность в политических вопросах, он охотно брал себе компетентных помощников, вроде того же Струве или Кривошеина, и часто опирался на их мнение. Врангель честно говорил Шатилову и другим друзьям-офицерам: «Беда в том, что ко мне обращаются с разными вопросами по государственному устройству, по веским экономическим и торговым вопросам, что я могу им сказать? Я должен верить тем, кто мне говорит. Я этого не люблю. Дайте мне конный корпус, и я покажу!»
Летом 1920 года Шульгин беседовал с главой крымского правительства Кривошеиным. Тот выражал общее настроение общественности, считая счастливой случайностью то, что белым удалось закрепиться в Крыму:
«— Когда меня призвали, я думал об одном: хотя бы клочок сохранить, хотя бы, чтобы кости мои закопали в русской земле, а не где-то там… Клочок для того, чтобы спасти физическую жизнь, спасти всех тех, кого недорезали… Не скажу, чтобы я очень верил в то, что это удастся… Я бы и совсем не верил, если бы я не верил в чудеса… Но чудо случилось… мы не только удержались, мы что-то делаем, куда-то наступаем… то, что совершенно разложившейся армии вдруг на самом краешке моря удалось найти в себе силы для возрождения, — это чудо… И что бы ни случилось, я всегда буду считать это чудом…
Он стал нервничать. Я сказал:
— Это правда… ведь в России бывает… но что же дальше?
— Дальше… Прежде всего вот что: одна губерния не может воевать с сорока девятью. Поэтому, прежде всего, не зарываться. Надо всегда иметь перед глазами судьбу наших предшественников. Деникин помимо всяких других причин, прежде всего, не справился с территорией. Мы наступаем сейчас, но помним — memento Деникин.
— Если так, то где же предел наступления?
— Необходимо держать хлебные районы, то есть северные уезды Таврии.
— Мне кажется, что удержать эту линию не удастся… Ведь настоящего фронта нет. Это не то, что война с немцами. Поэтому нас непременно или увлекут на север или сомнут к югу до естественной границы…