— Неправда, — прошелестела Чонса. Затряслась, проскулила, — Это всё неправда.
На её плечо легла рука. Это Джо сидел рядом на лавочке и глядел на неё сочувственно и испуганно.
Чонса хотела закричать. В ушах шумело. Она была на грани того, чтобы уйти в себя, нырнуть в Извне и докопаться до истины, залезть в щели между мирами, сдернуть идеальный образ тихой деревушки в горах. Увидеть, как где-то там умирают люди.
Ничего не осталось. Деревни лежат в руинах, и все, что она знала, уничтожено. Адский дождь, исчадия Марвида, беженцы, болезни, суеверия, Инквизиция, «новая эра», волчий век, твой век, Волчишка, смерть, огонь, смерть и безумие, черное безумие и красная кровь, кровь, кровь, кровь, слезы, горе, конец.
Бринмор не дал ей ничего, кроме уверенности в собственной ничтожности. Много раз малефика думала: уж не сходит ли её племя с ума, потому что только этого и ждут? И что теперь? Что теперь?
Если малефикорумы разрушены, значит, надежды больше не осталось. Быть кострам, гореть им до рассвета, который никогда не наступит, пока Лилибет не высыплет на подоконник зерна и их не разбудят быстрые шаги маленьких твердых лапок. Быть войне, на которой будет некому умирать.
Что людские страсти тем, кто пробил небесную твердь, чтобы утолить свой голод? И как закрыть этот шрам в небесах, если их бог мертв, и костей его никогда не собрать снова?
Все эти мысли пролетели в её голове за короткий миг: вот пергамент выскользнул из ослабевших пальцев, она всхлипнула и сжала шею Джоланта в тесном сиротском объятье. Слезы побежали по лицу, не принося облегчения, и растерянный ключник гладил её волосы, и пастуший щенок игрался с письмом, и рвал на клочья страшные слова.
— Несправедливо! — выла Чонса в мужскую шею, смуглую и соленую от пота. Она чувствовала себя обманутой. Чувствовала себя дурочкой вроде тех, кто покупается за сладкие слова, кто пленяется картинкой, а после остается на паперти с вздувшимся от обещаний животом. — Несправедливо! Я была счастлива. Я была так счастлива, черт возьми!
В легких прикосновениях Джо малефика чувствовала одну мысль, и она была назойливей жужжания осы над персиком: им пора уходить.
Глава VII. Справедливость
Остры их зубы, их клыки беспощадны!
Великая Мать ядом, как молоком, их напитала,
В ужас левиафанов свирепых одела,
Окружила сиянием, с собою сравняла.
Увидевший их — падет без силы!
Если в битву пойдут, то уже не отступят,
Если огонь породят, крестит он мир.
Тамту родила двухвостого Льва и Пса с людским телом,
И Скорпиона в человечьем обличье,
Что ядом оплакивает львиную смерть.
На Луну воет Пёс, предвещая Её возвращение.
«Эпос о Тамту», 1520 год до Вознесения
Малефика вошла в комнату лекаря. Здесь пронзительно пахло жженой полынью, горькой и дымной. Северяне верили, что один её вид способен отпугивать болезнь и нечисть, и было забавно узнать, что шорцы разделяли это суеверие. Хотя, справедливости ради, от дыма у девушки защипало глаза, а голова налилась тяжестью.
Южанин и Джо говорили подолгу и часто, и всегда замолкали, стоило появиться Чонсе. Тени щетинились их кулуарными сплетенками, тайнами и загадками, но девушке до этого дела не было. Шестипалая предпочитала неведение и глупое однодневное счастье, что давало ей возможность мечтать, но сегодня все было по-иному. Мужчины смолкли на полуслове, Самсон — светя кругляшами линз в полумраке, Джо — недоуменно замерев на двух ногах, своей и деревянной. Протез держался за счет мотка ремней, они обхватывали бедро и крепились к поясу для лучшего распределения веса чем-то вроде корсета. Джолант поспешно накинул на голый торс рубашку, словно вспугнутая вниманием стражника девица. Чонса поняла, что не постучалась. Неважно. Если они хотели утаить что-то по-настоящему, закрыли бы дверь на костяные засовы. Но заговорщики не сделали этого, и для Шестипалой это было вроде приглашения. Малефика потянула носом, прикрыла глаза, вслушалась в следы голосов, оставшиеся в воздухе:
— …он ждет тебя.
— …но как?
— …проведет, гарнизон…
— …нужны лошади…
Речь шла про отъезд. Его близость была очевидна и без её дара, но получить лишнее подтверждение оказалось неприятно. Впервые в жизни занимаясь тем, что ей хотелось, получив привилегию располагать своим временем и находиться в одиночестве, девушка совсем забыла, что ничего не поменялось. Джо был и оставался ключником. Она — малефиком. И дело проиходило в Бринморе.
Чонса отрывисто пролаяла:
— Я никуда не иду.
Джо хмыкнул. Первыми словами, что она услышала от него за две недели безмолвия после дурманной ночи в «Еловом гроге», были:
— Ты правда думаешь, что можешь принимать такое решение?
Джо не сказал, но Чонса услышала: «Ищейка». Перед ней стояла молодая черноглазая копия Брока.
Она даже растерялась.
— Я, Одноножка, ничем тебе не обязана. А вот ты мне — да. Я спасла твою жизнь, — последние слова она почти прошипела, сделав несколько шагов к Джо. Тот стоял, глядя на неё со странным выражением на своем смазливом лице, — Оставь меня! Оставь мне мою жизнь тут…
У Бога за пазухой. Под кубком Константина Великого.
— Да ты трусиха, — тихо и пораженно сказал Джо. Самсон безмолвствовал, перебирал бумаги, и Чонса чувствовала, что ему было неловко. Плевать. Девушка сцепила челюсти.
— Я кто угодно, но не трусиха.
— Разве? Разве ты не хочешь сейчас спрятаться? Брок мертв. Феликс скоро присоединится к нему. Наш мир… он в агонии! — Колючка в запале шагнул к ней, и, удивительно, но устоял даже без опоры, и внезапно оказался гораздо выше и значительнее её самой. Чонсу согнуло под яростным пламенем его решительности, — С тобой обращались жестко, но ты жива, сыта и здорова. Ключники в малефикорумах тоже, знаешь, не живут счастливо. Бринмор — твой дом, как бы ты не воротила свой нос.
— Не смейся надо мной, Джо, — огрызнулась Чонса, — Все, для чего вы нужны — это прирезать нас, стоит нам тронуться умом. Мы не в равных условиях, и не пытайся…
— Думаешь, это просто? — Джо перебил её, — Убить человека, с которым живешь бок-о-бок не один год? Да даже сто раз ты его бойся. Убить своего ребенка? Свою возлюбленную?
Его голос исказился, когда на этих словах Чонса глянула на него из-под ресниц. Он сжал губы и отвернулся. Мальчишка, вспомнила малефика. Двадцатилетний мальчишка, вчерашний отрок, несдержанный и глупый.
— Давайте не будем выяснять, кому из вас хуже пришлось, Чонса, Джолант, — подал негромкий голос Самсон. Он собирал ветхие карты в кожух, не поднимал глаз — он вообще не любил смотреть в лица, чем разительно отличался от Чонсы. Та всегда вглядывалась в сумрак чужих зрачков, будто испытывая чужую смелость. — У человека, который ждет вас в Сантацио, есть больше информации о произошедшем. Он — ученый, медик, как и я, но куда как более талантливый…
— Сантацио? — резко проговорила малефика, — Мы отправляемся в Шор?
Джо спрятал усмешку — и девушка разозлилась сама на себя за это глупое, поспешное согласие, вырвавшееся в форме вопроса.
Она не собиралась уходить из Ан-Шу. Но она же всегда хотела сбежать в Шор. Говорят, южане восхищаются малефиками, считают их проклятие даром, и боятся только северных — диких и голодных до крови.
— Все так, — чинно кивнул Самсон, поправляя очки на переносице, — Нанна проведет вас. Вместе с новорожденным и его матерью.
Это его крик она слышала на днях?
— А что не так с ребенком? Он малефик?
— Родился с мутацией. У него… Хм, как сказать. Он как ты, Чонса.
— Шестипалый? — удивилась девушка. Мутации редко повторялись. Природа была и осталась ироничной и богатой на выдумку стервой. Но Самсон кивнул и девушка коротко хмыкнула. Вот как. Интересно.