Силы Шестипалой тут же заняли положенное им место, поместились в пульсирующую болью точку посреди мозга.
— Это Кости Мира?
— Их называют так, да. Никто не знать, почему, но Нанна знать. Когда начали рыть, под землей только они были. Кости, кости, везде кости. Другие миры — руда и чернозем, а Бринмор — кости и леса. Больше всего там, где холмы, поэтому говорить о великанах.
— Снова старые сказки про Танную? — это не то, что хотела услышать Чонса. Но Нанна всегда отвечала так, как хотела ответить, но не то, что хотели услышать другие. И южанка совсем не замечала раздражения в голосе собеседницы.
— Они. Я собирать кости. Только настоящие кости, звонкие кости, те, что поют, а не подделки! Кости великанов.
Чонса недоверчиво сощурилась. Немного другим взглядом обвела ожерелье, с бусинами на котором южанка принялась играть, будто малолетний ребенок. Вот-вот в рот потащит.
— Не подделки?
— Да, да, чон се. Вы научиться делать ненастоящие. Злые кости! Сводящие с ума кости. Глупые, глупые северные волки.
Малефика едва понимала, что бормочет себе под нос горная ведьма. Шестипалая ужасно устала и то, что раньше казалось ей изюминкой, чем-то интересным и невиданным, сейчас бесило. Ни одного прямого ответа, ни одного честного слова — один умалишенный бред, пустой свист ветра в голосовых связках. Она резко встала с места и отошла от Нанны, ближе к Аларику и Данте, а та все продолжала нести ахинею: про великанов, про злые кости и то, как много она знает. Бла-бла-бла.
До неё донесся голос рыжего — тот спорил сам с собой и ругал Йоля. Чонса нервно рассмеялась:
— Трое безумцев — и я! О, Добрый и Его Пророк…
В лечебнице для душевнобольных безумен не пациент, а тот, кто добровольно остается там.
Особенно теперь, когда у Чонсы был выбор… Лишь бы уйти подальше им с Данте. А рыжий с горной ведьмой пусть горят синим пламенем.
В темном уголке под высоко поднимающимися корнями могучего дерева Чонса нашла немного тишины. Ветер в кронах и вороний грай заглушал чужие голоса. Она ненадолго замерла с закрытыми глазами, но не спала, нет — дышала, сфокусировав все свои ощущения только на том, как поднимается и опускается её грудь, округляется и опадает живот, как выдох щекочет узкие ноздри. Успокоившись, взяла в руки письмо в чехле. Тубус напомнил ей колчан. Взведенная стрела начертанных букв просвистела под низкими ветвями отцветающей сливы, так что на пергамент, кружась, упал полузасохший цветок. Чонса сдула его и погрузилась в чтение: Нанна была права, дрожь в руках Феликса становилась сильнее, почерк — хуже, и многие моменты приходилось перечитывать снова и снова, чтобы дошел смысл слов.
Волчишка!
Моя дорогая, не передать словами той радости, что надеждой заполонила моё тело, когда я узнал, что ты жива! Ужели может что-то сравниться с этим? Мне остается лишь веровать, что южанка меня не обманывает. Но в моих мольбах я тянусь к тебе и порой вижу твои насупленные брови и слышу лясканье острого языка, и мне делается проще дышать.
Нынче мы находимся в Канноне. Тито удерживает нас в Верхнем городе — стены здесь высоки, люди чванливы, время остановилось, и даже вонь залитого кровью и гноем города стирается благостью вишневых садов. Порой кажется мне, что это гостевание — не иначе как тюрьма, и тени плодовых деревьев полны бдительных глаз. Мне не по нраву это.
Тебе известно, что у меня в столице много знакомых, и самая приметная фигура из них — Его Величество Калахан. Однако он троекратно отказал мне в аудиенции. Конечно, причины тому есть — страну осаждают беды, но мы с ним старые друзья, и это показалось мне странным. Я связался с еще одним знакомым, и выяснил, что Его Величество смертельно болен и все последние недели прикован к кровати. От него не отходят лекари, дворцовые малефики отдают все свои силы, чтобы удержать в нем жизнь, и болезнь эта — великая тайна. Бринмор слаб как никогда. Что будет, если наши враги прознают о том, как он слаб? Осажден отродьями Марвида, с больным королем и на пороге окончания перемирия с великой империи Шормаару. Боюсь, девочка моя, вскорости порождения кошмаров станут нашей меньшей проблемой.
Кому, как не тебе, знать, что такое настоящая человеческая жестокость?
Однако это лишь одна из новостей, что я могу рассказать. Вторая касается всего произошедшего. Мне думается, ты уже поняла, что я заподозрил грядущее злодеяние, хоть и не верил в его масштабы. Но много раз проповедовал Тито то, что вскоре сойдет сам Малакий на землю, и семя Зверя будет уничтожено. К концу года его уверения становились всё громче. Но не Малакий идет по нашим землям, а сам Рок и сама Гибель.
Но слишком много и слишком начистую я пишу, вверяя все эти слова письму в руках шорки.
Я собираюсь вырваться из-под надзора безумца-Тито. И если все получится, молю, давай назначим встречу через неделю в маленькой таверне Нино на юге Бринмора, почти у самых Девяти Холмов. Спроси на Апийской дороге беженцев или южанку, и ты найдешь дорогу.
Надеюсь на скорую встречу. И береги себя! Я буду дожидаться тебя за столиком в углу.
Ф.
Два слова — «Девять Холмов» — и память взорвалась криками умирающих. Чонса вспомнила, как каменистая почва не впитывала кровь павших, и по земле вниз, с горного плато, на котором развернулась самая главная баталия прошедшей войны, срывались ручьи, пенистые водопады крови. Она чуть не потеряла тогда рассудок, была на грани. Нино — не помнила, мало что помнила, следующее воспоминание после стрелы, вонзившейся в лицо стоящей рядом знакомой малефики — корабль и разговор капитана о морских левиафанах, когда её везли на суд и освидетельствование в монастырь Святого Миколата.
Если было место, куда ей меньше всего хотелось возвращаться — это были Девять Холмов. Даже темница Гвидо с этим костяным гробом в полу казалась более привлекательной, хотя, возможно, крови там пролилось не меньше.
Девять Холмов. Идти туда — одной? Или с её дурной компанией? Она никогда не путешествовала самостоятельно. Был ли конец у пути, который проложила Нанна для них под землей, или ведьма снова растворится в ночной тени, когда они уснут на привале? Да и согласятся ли тогда Аларик с Дани идти за ней? Как же много вопросов. Голова гудела.
Боги: ведь всегда можно отказаться! Самое время привыкать к таким изыскам, как свобода воли. Ей тоже необязательно идти. Необязательно слушать о том, что натворил Тито, о том, в задницу какой глубины все катится. Она может уйти. Найти уголок поменьше, потише, подальше и постараться там быть счастливой.
А можно просто встретиться с человеком, который был к ней добр и вырастил её, обнять его и сказать: прощай.
От этой мысли на губах Чонсы заиграла неуверенная улыбка. От всего пережитого руки у неё дрожали, в голове была полная каша, всё сплелось воедино: радость от освобождения, горечь от предательства, страх ожидания пыток, ужас перед неизведанным, но опьяняющий вкус надежды перебил их всех.
Впервые за последнее время малефика расправила плечи. Подняла лицо выше, внезапно ощутив на коже теплое прикосновение солнца.
За спиной закричали. Чонса обернулась — это Данте проснулся и попытался встать, упал, а Аларик подхватился с места.
Бледное лицо в чёрных кудрях вскинулось, взгляд звериных глаз встретил её, и ужас от пережитого на его лице сменила робкая улыбка узнавания. Чонса кивнула ему в ответ, а после поднялась с земли, пошла к нему навстречу, сорвалась на бег и влетела в объятья Данте, едва не опрокинув того. Она не обнималась так, честно и со всем желанием отдать тепло и получить его так давно, что не смогла вспомнить, когда. Аларик неуверенно замер рядом, его ладони упали с предплечья своего подопечного. Он сделал шаг назад, но Чонса успела на него взглянуть, неприветливо и с немой просьбой держаться подальше.