Возвращаясь с моста, он обратил внимание на проходящую мимо девушку. Она шла уверенно, почти летела, выделяясь ярким пятном на фоне серого бетона и сонного города. Её волосы — цвета спелого апельсина или даже закатного пламени — развевались на ветру, создавая резкий контраст с тёмным пальто.
Эдвард невольно замедлил шаг. Было в ней что-то такое, что заставляло окружающее пространство казаться чуть менее мрачным. Она не смотрела по сторонам, погружённая в свои мысли, но когда их пути почти пересеклись, девушка внезапно вскинула голову.
Её глаза оказались пронзительно-зелёными, под стать яркому цвету волос. На мгновение Эдварду показалось, что он её знает — или очень хочет узнать. Девушка мимолётно улыбнулась, словно прочитав его замешательство, и, не сбавляя темпа, прошла мимо, оставив после себя едва уловимый аромат цитруса и свежего дождя.
Та девушка не выходила у него из мыслей, но он сосредоточился на реализации своего плана.
Первым делом он вернулся в Думу. Но не тем растерянным новичком, а человеком, который уже один раз «умер».
— Эдвард, ты выглядишь… иначе, — прошептал его старый коллега по комитету, пытаясь разглядеть что-то за его стальным взглядом. — Смерть ментора тебя подкосила?
— Напротив, — сухо ответил Эдвард, поправляя запонку. — Она меня освободила.
Тьма в груди довольно шевельнулась. Эдвард видел, как коллега слегка нервничал, но старался этого не показывать. Предательство. Именно этот человек подсказал, в какой момент подменить шприц. Эдвард не стал злиться. Зачем злиться на чью-то шавку.
Его старая зависимость осталась там, под опорами моста. Теперь тело больше не диктовало свою волю разуму, оно стало лишь инструментом. Вечеринки с «друзьями» из силовых структур дали ему то, что ценилось превыше золота — доступ к информационным потокам. За год Эдвард научился плести сети из компромата и взаимных услуг, став своим человеком в высоких кабинетах правительства. Но у этого холодного, расчётливого функционера был секрет.
Его новой «чистой радостью» стала группа, на которую он подсел по старой доброй «классической традиции». Он пришёл туда, как и тысячи других: заворожённый ангельским лицом лид-танцора, чья внешность обещала невинность, но чей голос — глубокий, дьявольский бас — буквально выбивал почву из-под ног. Эта музыка стала его личной терапией, его способом оставаться человеком в мире акул.
И именно на тематическом мероприятии он снова встретил её. Эмили.
Эдвард замер, сжимая в руке стакан с минералкой. На огромном экране за его спиной сменялись кадры клипа, и тот самый низкий, рокочущий голос, ставший для него триггером спокойствия, сейчас резонировал с ударами его собственного сердца.
Она стояла у стенда с фанатским мерчем, который в этом роскошном лофте смотрелся почти как сакральный артефакт. Она не изменилась. Те же апельсиновые волосы, та же манера чуть склонять голову набок.
Эдвард медленно подошёл к стенду, делая вид, что изучает разложенные виниловые пластинки. Его взгляд на мгновение задержался на кулоне — изящный замок, авторский почерк, вещь, которую не достанешь просто так. Это был символ преданности искусству того, кто превращает танец в застывшую поэзию.
— Редкий экземпляр, — негромко произнёс он, кивнув на украшение. Голос Эдварда, обычно холодный и сухой от бесконечных отчётов, здесь звучал мягче. — Дизайн Хёнджина. Его достаточно сложно достать.
Девушка вздрогнула и медленно повернула голову. Её апельсиновые волосы вспыхнули под неоновыми лампами, а взгляд — изучающий и чуть настороженный — прошёлся по его дорогому костюму, остановившись на лице. Она явно не ожидала встретить здесь человека, который с ходу узнаёт авторский мерч.
— Пришлось приложить определённые усилия, — ответила она, и её манера чуть склонять голову набок показалась ему странно знакомой, хотя он был уверен, что видит её впервые. — В определённых кругах этот замок считается своего рода оберегом. От реальности.
— Реальность переоценена, — усмехнулся Эдвард. — Особенно когда она состоит из бесконечных совещаний и сухих цифр.
— Вы не похожи на обычного фаната, — она прищурилась, и в её глазах мелькнул интерес. — Скорее на того, кто эти цифры диктует.
— Эдвард, — он слегка наклонил голову в знак приветствия. — И вы правы. Я здесь, чтобы заглушить шум города тем самым «дьявольским голосом». Он — единственный, кто звучит честнее, чем этот мир.
— Эмили, — просто представилась она. Её пальцы непроизвольно коснулись гравированного замка. — Значит, вы тоже здесь ради контраста? Между ангельским лицом и басом, который заставляет вибрировать воздух в лёгких?