Гудки уходили в пустоту.
В то утро я понял, что моя «чистая радость» закончилась. События пятилетней давности догнали меня в Париже, когда новостная лента подтвердила самое страшное: среди сотен погибших была гражданка Российской республики.
Она так и не спросила, что мне привезти. Она увезла с собой всё: и мой покой, и мой замок на цепи, который больше некому было открыть.
В этот момент, момент когда я окончательно понял, что она не вернётся, я посмотрел на эти доклады, на ячейки.
— Вы хотели внимания, хотели смертей. Вы их получите, только не говорите потом, что это неправильно.
Тишина в кабинете стала осязаемой, тяжёлой, как могильная плита. Я смотрел на разложенные отчёты о «спящих ячейках» и аналитику миграционных потоков, но видел только апельсиновые волосы и тот самый гравированный замок, который теперь, скорее всего, лежал среди обломков парижского бетона.
Экран телефона погас. Последняя надежда на чудо умерла вместе с бликом на стекле.
Я медленно пододвинул к себе папку с проектом «Духовная безопасность». Мои пальцы больше не дрожали. Внутри выжженной пустоты родилась ясность, какой я не чувствовал даже в самые чистые моменты своей «терапии».
— Вы хотели внимания? — прошептал я в пустоту кабинета, обращаясь к невидимым фанатикам и идеологам. — Вы хотели, чтобы ваши боги правили жизнями? Вы получите это внимание. Только не просите пощады, когда поймёте, что я с ними сделаю.
Я нажал кнопку внутренней связи.
— Соберите аналитиков из Третьего департамента. И вызовите главу комитета по делам религий. У нас меняется доктрина.
С этого дня старый мир закончился. Моей целью стала политика «Всевышний вне закона».
Я не собирался просто запрещать веру — запреты порождают мучеников, а мне не нужны были новые легенды. Мой план был тоньше и страшнее: лишить религию её «возвышенного лика». Христианство, ислам, индуизм — в официальных документах, в СМИ и в учебниках они должны были потерять статус «великих традиций» и превратиться в деструктивные культы.
Мы начали системную десакрализацию. Золотые купола и величественные минареты в глазах общества должны были стать не символами связи с вечностью, а притонами для маргиналов.
Каждое священное писание было подвергнуто «психологической экспертизе» на предмет разжигания ненависти.
Каждый обряд — объявлен актом психологического насилия.
Слово «верующий» было заменено в протоколах на «адепт секты».
Я лично курировал создание медиа-кампаний, где молитва подавалась как симптом психического расстройства, а вера в загробный мир — как форма социальной безответственности. Мы лишили их эстетики, заменив её сухой клинической терминологией. Бог перестал быть Творцом, он стал «идеологическим вирусом», подлежащим карантину.
Силовики, мои старые «друзья» по вечеринкам, получили карт-бланш. Теперь любая группа, собравшаяся ради молитвы, приравнивалась к террористической ячейке. Без исключений. Без оглядки на древность канона.
Проходя мимо зеркала в коридоре правительства, я видел в отражении человека с пустыми глазами. На моей шее теперь тоже висел замок — тот самый, авторский. Но для меня он больше не был оберегом от реальности.
Теперь я сам был реальностью. И в этой реальности не осталось места ни для кого, кроме человека и его железной воли. Ангел с дьявольским голосом когда-то спас мою душу, но теперь, когда души не стало, я решил уничтожить саму концепцию небес, с которых он мог бы спуститься.
Это случилось на исходе второго года реализации политики «Бога вне закона».
Эдвард сидел в своём обновлённом кабинете, где вместо икон или картин теперь висели мониторы с графиками «социального тонуса». Он добился своего: религия потеряла свой «золотой нимб». Христианство превратилось в сухую, маргинальную практику «самобичевания», ислам — в закрытые, озлобленные ячейки «социального протеста». Молитва больше не возносилась вверх как чистый свет; она превратилась в тяжёлый, липкий страх и подпольную злобу.
Всё рухнуло в один миг.
Системы слежения за околоземным пространством, на которые Российская республика потратила миллиарды, зафиксировали мимолётную аномалию — секундный всплеск, который электроника сочла системным шумом. Но это не был шум. Это был «Пастух», вошедший в загон.
В это время Эдвард находился за тысячи километров от центров принятия решений — в арендованном доме под Архангельском. Северный воздух, горнолыжные трассы и одиночество стали его единственными союзниками. В последние месяцы он обнаружил в себе нечто новое: он научился манипулировать собственной пурпурной аурой. Если он пускал её по мышцам, тело обретало дополнительную силу, но плата была тяжёлой — неделя изматывающего отката, пока свечение внутри снова не набирало яркость.