Под этим «кто» он имел в виду меня.
Мы подошли к первому массиву. Он выглядел как трёхмерная сеть из висящих в воздухе сигилов, связей, энергетических лент и стабилизационных кристаллов.
Сложность поражала: это была не машина — это был организм.
Я закрыл глаза всего на миг.
Когда открыл, левый глаз мягко светился изнутри тёплым золотом, будто внутри зрачка разгорелась крохотная звезда. Правый же стал глубоким, почти неоновым голубым, холодным, как лёд над Байкалом в безлунную ночь.
Обычный разум давно бы раскололся от такого двойного восприятия. Мой, выкованный в сотнях испытаний, даже не дрогнул.
Одним глазом я видел пространство: тончайшие флуктуации пространства, складки подпространства, дрожь мировых линий, которые обычные люди никогда не заметят. Другим, энергетическую структуру комплекса: миллионы нитей энергии, переплетённых в гигантскую паутину, узлы напряжения, разрывы, оплавленные каналы, места, где поток свернулся в тугой узел и готов был вот-вот лопнуть.
Два совершенно разных мира накладывались друг на друга без малейшего конфликта, сливаясь в одну безупречную картину.
Я вдохнул глубже. Воздух был тяжёлый, металлический, но теперь я чувствовал в нём каждый оттенок: где пранаслишком густая, где разреженная, где течёт ровно, а где бьётся в агонии.
Теперь я видел всё: одна линия вибрировала слишком быстро, вторая — запаздывала, третья — расходилась по частоте на доли дробного герца, которых обычный мастер даже не заметил бы.
— Видишь? — спросил Аркадий тихо.
— Вижу, — ответил я. — Слишком много смещений. Они конфликтуют друг с другом.
— Катаклизм изменил глубинный фон Покрова, — кивнул дядя. — Мало того, что внешний слои дрогнул — глубинные тоже скорее всего чуть сместились. И комплексу этого хватило, чтобы вся система ушла в рассинхронизацию.
Я поднял руку.
Пальцы сами легли на невидимые нити, и работа началась.
Первый массив стал испытанием терпения. Почти час я только вслушивался в него, как врач в дыхание умирающего. Каждый узел требовал прикосновения тоньше паутинки: чуть сильнее — и вся структура порвётся, чуть слабее — останется дрожь. Казалось, я перенастраиваю не артефакт, а саму ткань мироздания, сотканную чьей-то безумно древней и совершенной рукой.
На сороковой минуте я уловил ритм.
На пятидесятой — родился свой алгоритм.
На шестидесятой — последний диссонанс исчез, и массив вздохнул и выровнялся, будто наконец-то смог вдохнуть полной грудью после векового удушья.
— Прекрасно, — тихо сказал Аркадий. — Теперь ты понял.
Второй массив поддался за двадцать минут.
Третий — за десять.
Пятый — за девять.
К десятому я уже не думал. Руки двигались сами: верхний сегмент — подтянуть, фон — обнулить, частоты — выровнять, отклонения — стянуть, внешний слой — «пришить» аккуратным стежком энергии. Я перестал видеть отдельные узлы. Я чувствовал весь четвёртый уровень целиком — как живое существо, как огромное сердце, которое билось неровно и наконец-то обрело правильный ритм.
Последний стабилизатор я привёл в порядок меньше чем за две минуты.
В тот же миг весь уровень выдохнул.
Давление в ушах исчезло. Воздух стал легче и чище. Энергия, секунду назад рвавшаяся наружу бешеным потоком, легла ровно, словно зеркальная гладь озера в безветренное утро. Пространство перестало дрожать и стало твёрдым, как монолит.
— Готово, — сказал я, опуская руку.
Аркадий посмотрел на меня долго, потом вдруг улыбнулся — настоящей, тёплой, почти отцовской улыбкой, какой я не видел у него никогда.
— Молодец, племянник. Если бы ты не был наследником князя… я бы забрал тебя себе в ученики и не отдал никому.
Отец рядом только хмыкнул, но я заметил, как дрогнул уголок его губ — он гордился, хоть и не показал вида.
— Пошли дальше, — Аркадий кивнул на кольцо массива. — Пятый уровень ждёт.
Он вдруг усмехнулся, будто вспомнил что-то личное и очень неприятное.
— И сразу предупреждаю: пятый — настоящий капризный ребёнок комплекса..
Мы переместились на Пятый уровень, и сразу стало понятно, почему Аркадий назвал его «капризным ребёнком комплекса». Четвёртый уровень давил массой, структурой и жесткой логикой своих массивов. Здесь же всё ощущалось иначе — словно мы вошли в зал, где воздух сам живёт по своим законам.
Он дышал. Не в переносном смысле — именно дышал. Тонкие, почти невидимые глазу пульсации пробегали по стенам, полу, потолку, делая пространство невероятно чувствительным к любому движению, любому вибрационному сбою. Даже шаги отзывались рябью по поверхности массивов.