— Юань, не стоит. Все мы можем совершить ошибки. Насколько бы ни был удивительным и уникальным этот мир — да даже если бы он был не просто необычным, а единственным таким во всём Покрове, не просто выделялся бы в деталях, а был бы истинно уникальным, таким, который не имеет аналогов, — и всё равно даже такой мир не стоил бы и секунды твоей вины, не стоил бы и мига раздумий о том, что ценнее: он или Вэйшэн.
На последних словах в глубине его глаз на миг вспыхнула первозданная тьма, но тут же пропала. И хотя внешний вид оголённой Божественной сути по большей части был иллюзорным, такие изменения в ней несли куда больший вес, чем в настоящем теле.
Этот диалог так сильно занял их внимание, что они не заметили, как Вэйшэн пришёл в себя и уже несколько минут слушал их.
— Я ведь знаю твоё отношение к нам, и особенно к Вэйшэну. Ты ведь пожертвовал бы собой, если бы был даже теоретический шанс его спасти. Да даже если бы его не было, ты бы отправился вслед за ним в Диюй, лишь бы его спасти, сгорел бы в пламени, как настоящий тёмный феникс, потерявший волю к жизни. Так ответь мне, поче…
Вэйшэн знал, к чему идёт этот диалог. Слишком хорошо он знал этот тон Юаня — слишком часто звучал голос среднего брата, пропитанный заботой и обеспокоенностью, голос, пытающийся воззвать к сердцу Старшего, голос, говорящий о том, что он не ценит чужие для него жизни, но свою ценит ещё меньше. Но Юань не понимал, что так лишь делает Бинхэ больно. И вот опять начинается это, и проигнорировать было бы неблагодарно по отношению к Бинхэ.
— Старший, а где мы находимся? — раздался тихий голос Вэйшэна, обрывая Юаня. Но сейчас он был громче любого другого звука. — И почему вокруг метеориты?
— Вэйшэн, ты очнулся! Это осколки какой-то планеты. Она не пережила твоего восстановления, — начал говорить Бинхэ.
— Неужели ты уничтожил целый уникальный, полный жизни мир лишь чтобы помочь восстановиться мне?! А тело… Где твоё Божественное Тело?
— Он тебе не восстанавливаться помогал, а с преддверия Диюя силой вытаскивал, — сказал Юань.
— Да ничего серьёзного. Это всего лишь тело. Сейчас восстановлюсь чуть-чуть — и восстановлю его, — быстро произнёс Бинхэ.
Поднявшись, он подошёл к Вэйшэну и коснулся его ладонью. Рука дрожала, а мысли путались — словно стоит коснуться, и иллюзия развеется.
— Помнишь Яму, младший? — его шёпот был как вязкий мёд, в котором тонешь без возможности вздохнуть. Каждое слово было пропитано такой неистовой нежностью, что она казалась почти осязаемой — тяжёлой и удушающей. — Там не было других миров. Не было «уникальных творений». Были только ты и я. И те, кто хотел тебя уничтожить, кто хотел сделать из тебя безмолвный инструмент. С тех пор ничего не изменилось. Столица, Ближний Пояс, Сей Мир — это всё просто новые Ямы. И если чтобы согреть тебя мне нужно сжечь всё это дотла… я сделаю это, даже не моргнув.
Вэйшэн поднял взгляд на него. Ещё секунду назад он сочувствовал этому миру, ставшему лишь жертвой, сопутствующим ущербом от его воскрешения. Но под взглядом Бинхэ его собственная тьма отозвалась эхом. Он перехватил его руку, сжимая её так, будто хотел никогда не отпускать.
— Я знаю, брат, — голос Вэйшэна внезапно стал другим, словно поддаваясь напору Бинхэ. — Я ощущаю эхо их криков, чувствую эту ауру места, где единомоментно вымерло всё живое, вижу, как реальность до сих пор идёт лёгким маревом там, где умерло особенно много и путь к Диюю был открыт слишком долго — настолько долго, что его слабые эманации пробиваются в материальный слой. Но знаешь, что самое забавное? Мне почти нравится этот вид. Он напоминает мне, что мы всё ещё здесь. Что мы живы — и это единственное, что имеет значение.
Юань тяжело вздохнул, закрывая глаза. Он видел это — ту самую созависимость, ставшую их новой истиной. Бинхэ, чья забота о младшем была пожаром, и Вэйшэн, который привык быть мотыльком, летящим на этот огонь. Так было, насколько он помнил, ещё со времён падения Столицы, но настолько безумную форму их связь обрела после того, как они стёрли прошлое ради спасения. Влияние родословной Тёмного Феникса возросло до предела: прародители Фениксов органически не приемлют одиночества, а Бинхэ потерял слишком многих, чтобы остаться прежним. Потеря же нормальной памяти лишь усилила это: момент, когда чтобы спастись они пожертвовали своим прошлым, оставив лишь примитивные мыслеобразы с привязанными к ним эмоциями и чувствами, сделал его сознание похожим на почти чистый лист, который заполнила родословная. Теперь назвать его человеком нельзя было полностью.