Повелители заходили внутрь молча. Каждый из них пытался выглядеть собранным, но напряжение читалось слишком явно: в строгости движений; в сжатых пальцах; в резких взглядах; в еле заметных мерцаниях аур.
Собрание Совета проводилось последний раз ещё когда Феликс был жив, а Алексей был сыном наследника княжеского престола.
Теперь всё изменилось.
Разница между нами, как первым родом, и нынешними Морозовыми была очевидна. Они расположились ближе всех к Императору, демонстрируя свой статус, но одновременно подчёркивая полную приверженность владыке. Позиция подчинённого была ясной: самые лучшие среди подчинённых, но не равные.
Напротив занял место канцлер Российской Империи — Александр Дмитриевич Оболенский, патриарх рода Оболенских.
Следом за Морозовыми сидел его сын, князь Алексей Александрович Оболенский, а сзади него — княжич Дмитрий. В отличие от Морозовых, наследником которых стал второй сын Петра Михаил, Оболенские присутствовали с наследником. Все знали о скандалах с его участием, но открытые заявления против сына князя были бы слишком рискованными.
Следом расположились Столыпины, мы (Юсуповы), Шереметьевы, отец Сони с её братом Иваном, Трубецкие, Разумовские, Салтыковы и Гагарины. Напротив после канцлера — глава Тайной канцелярии Алексей Романов, а рядом — глава Министерства военных сил Империи, Евгений Викторович Столыпин. Я задержал взгляд на нём дольше, чем позволяли приличия.
Мужчина лет тридцати, но возраст здесь ничего не значил: сила Священного Повелителя стирала морщины и усталость, оставляя лишь то, что человек сам решал сохранить. Он стоял в идеальной выправке, и воздух вокруг него будто стынул: не от магии, а от той выверенной, почти машинной собранности, которую я слишком хорошо помнил.
Евгений Викторович.
Имя всплыло само, без усилий памяти. Я никогда не встречал его в этом мире, но знал каждый штрих этого лица: высокие скулы, тонкая ниточка шрама у виска (едва заметная, если не искать специально), и главное — глаза. Серые, как зимняя Нева, в которых не было ни тепла, ни злобы. Только счёт.
Тот же человек.
Тот же, что в прошлом мире носил кодовое «Дирижёр» и управлял «Музыкантами» — теневой структурой, которая решала проблемы так чисто, что официально их никогда не существовало. Тот же холодный прагматик, для которого человеческая жизнь — всего лишь переменная в уравнении эффективности.
Только здесь его звали Евгений Дмитриевич Столыпин, и он стоял во главе всего военного ведомства Империи открыто, в парадном мундире, где серебристо-серые вставки мерцали, как лёд под луной.
Те же черты, та же аура человека, который не убивает из удовольствия — убивает, потому что это оптимально. В том мире он был тенью. Здесь — светом прожектора. Но суть не изменилась.
Он чуть повернул голову. Взгляд скользнул по залу, задержался на мне — ровно на столько, чтобы я почувствовал, как внутри всё сжимается. Не угроза. Расчёт. Он уже прикинул, кто я, насколько опасен, сколько ресурсов потребуется, если придётся убрать. И отложил решение на потом.
Я сглотнул. Воздух стал густым. Два мира, две жизни — и в обоих один и тот же человек стоит на вершине пирамиды смерти. Только в одном он прячется за ширмой, а в другом ему выдали мундир и титул.
Последним присутствующим из высших чиновников был министр иностранных дел, Дмитрий Иванович Салтыков — старший сын князя Ивана Николаевича, решивший идти по пути дипломата.
Император оглядел всех и начал:
Голос его был ровным, спокойным, но каждая фраза ощущалась как удар по залу — напряжение, скрытое в словах, отдавалось на каждом метре пространства.
— Экстренный сбор Совета вызван катастрофической ситуацией. Как вам известно, во время церемонии мы все потеряли сознание, а местонахождение Владыки неизвестно. —Параллельно с его словами стол начал выводить данные— Но вам ещё неизвестно главное: вся техника мониторинга межпланетного пространства вышла из строя, многие массивы по всей планете были повреждены или уничтожены. Самое ужасное — это данные, которые я смог получить от артефакта, следящего за околоземным пространством. Перед вами — те данные, что удалось собрать.
Лёгкий гул поднялся в зале. Голографические графики, символы и схемы на Акаше мерцали и переливались, словно живые. Благодаря своему уровню познания пространства я смог понять лишь часть данных, но даже этого было достаточно для подтверждения моей догадки.
— Это же невозможно!? — вырвалось у Петра Морозова, голос его звучал с дрожью, которую пытались скрыть рациональные слова.