– А где мужчина, с которым вы были на днях, миссис Уоллес? Этот помоложе, так ведь? – спросила она Адриану. Не успела та ответить, как она повернулась ко мне. – Молодой человек, вы выглядите слишком плохо для своих лет.
– Это Чарльз Бейкер, Алиса. Я говорила о нем в прошлый раз. Это он пишет о докторе Гассмане, – сказала Адриана. – А это наш друг Артур.
Я сказал:
– Вы правы, мисс Таппер, я был нездоров. Попал в аварию, но уже поправляюсь. Как вы себя чувствуете сегодня? Вы хотите с нами побеседовать?
– В отличие от вас, мистер Бейкер, я не поправляюсь. Но я рада вашему приходу. Я теперь не часто вижусь с кем-то. А почему вас интересует Бернард? Он умер так много лет назад, что я удивлена, что к нему еще проявляют интерес.
Обращаясь ко мне, она смотрела на Конан Дойла.
– Я пишу о гипнозе как о методе терапии, мисс Таппер. А ведь он был одним из его пионеров?
Слегка нахмурившись, она ответила:
– О даг но он так и не получил того признания, которого заслуживал, потому что не опубликовал свою последнюю работу – результаты исследований в «Мор-тон Грейвз». Я думаю, опубликуй он ее, он получил бы мировую известность. Полагаю, он значительно опередил всех своих современников. – Она выпрямилась и пронзительно взглянула на меня. В ее слабом голосе зазвучала сила, когда она потребовала: – А что именно вы пишете о докторе Гассмане?
– Ну, я только начал, но я уже понимаю, что он вел интересную работу с Уильямом Таунби, Мэри Хопсон и другими.
Я внимательно наблюдал за ее реакцией на имена. Похоже, ей приятно было слышать их; упоминание этих имен, казалось, уверило ее в том, что я делаю серьезную работу.
Она улыбнулась:
– О да, с ними, с Томми Морреллом и с другими особыми пациентами. Он использовал гипноз для лечения всех пациентов – в той или иной степени. Бернард мог избавить большинство больных от депрессии и беспокойства – любого, кто поддавался гипнозу. Но некоторых людей просто нельзя загипнотизировать.
– А вы помните Хелен Уикем? Она также была особой пациенткой, мисс Таппер? – спросил сэр Артур.
Она внимательно посмотрела на него:
– Вы ведь кто-то… известный. Я видела вас в газетах.
– Я писатель, – просто ответил он. – Наверное, вам попадалась моя фотография, мисс Таппер.
– Пожалуйста, называйте меня Алиса. Да, Хелен была одной из его особых пациенток, – ответила она с легкой гримасой, – раз уж вы о ней заговорили.
– А что особенного было в этих особых пациентах, Алиса? – спросила Адриана.
Алиса помедлила, очевидно прикидывая, как много она готова рассказать о работе Гассмана. Слова были произнесены с явно фальшивой рассеянностью, призванной изобразить, как мало она в этом понимает:
– Не знаю, как оценить это с медицинской точки зрения. Он работал с ними гораздо чаще и вносил в дневник подробные записи – в свой личный дневник, а не в официальные отчеты, которые я печатала для него. Он был очень скрытным в отношении своих особых пациентов. Думаю, переживал, чтобы кто-нибудь не украл его идеи. Однако в итоге он нашел способ хранить свои идеи в полной безопасности.
– Он прятал свои записи в тайнике? – подсказал я.
Таппер выглядела удивленной. Потом она расслабилась и нахмурилась:
– Нет, это уже потом. Я имею в виду шифр. Он хранил свой дневник в кабинете среди книг, но он писал его шифром – немецким шифром.
– Вы хотите сказать, что он вел дневник по-немецки? – спросил я.
– Нет. Он родился в Австрии и свободно владел немецким, но никто в «Мортон Грейвз», кроме меня немецкого языка не знал. Я же изучала язык в школе Но записи в дневнике он делал не просто по-немецки.
– Как так? – спросил Конан Дойл.
– Это был шифр на немецкой основе. Однажды я заглянула в дневник. Понимаете, меня разбирало любопытство. И, кроме того, я хотела посмотреть, не пишет ли он что-нибудь обо мне, – сказала она с озабоченным лицом. – Я смогла разобрать некоторые слова – достаточно для того, чтобы понять, что в основе шифра – немецкий. Но я не могла прочитать всего. Так он хранил свои исследования в тайне, пока не пришло время рассказать о них миру: думал по-немецки и писал шифром. – Она снова посмотрела на меня и кивнула.
Мое сердце упало. Начинало казаться, что этот дневник не поможет нам, даже если мы его найдем. С исчезающей надеждой я спросил:
– Вы хотите сказать, что слова, которые он писал, были вам неизвестны: вы не понимали их смысла?
– Нет, большинство слов были неузнаваемы, а те единственные, которые я смогла разобрать, были немецкими. Но и они выглядели как-то странно. Само написание было шифром. Да, у него был ужасный почерк, но тут дело не в этом. К концу своей жизни – конечно, тогда я не знала, что это конец его жизни, – он стал еще более скрытным и начал прятать дневник за фальшивой стеной в кабинете. Он был таким ребенком! Мне понадобилась всего неделя, чтобы узнать, где он его прячет, но это не имело значения. Я все равно не могла его прочитать. – Она вздохнула.